АСИММЕТРИЧНАЯ ЭКОНОМИКА

Поделиться:


Рецензия к книге Курбана Ахметова «Ассиметричная экономика»

Уважаемый читатель!

За последнее десятилетие среди, к сожалению, немногочисленных статьей об экономике, опубликованных на страницах казахстанских газет и журналов, особняком стояли статьи Курмана Ахметова. Они отличались особой серьезностью анализа хаотичности, происходящей в сегодняшней экономической жизни Казахстана, которую невозможно описать ни экономической теорией, ни простой логикой, ни здравым смыслом. Сопоставление этих спорадических движений в функционировании экономики страны с советским периодом ни к чему хорошему не приведет. Такие «реформирование и модернизация экономики» приведут только к разрушению некогда монолитного народного хозяйства.

Подготовленная к изданию для широкой общественности книга Курмана Ахметова «Асимметричная экономика» произвела на члены общественного объединения «Ұлы Дала Әлемі — Мир Великой Степи» большое впечатление и было принято решение поддержать автора. В книге рассмотрен вопрос о ходе экономических реформ на постсоветском пространстве. Автор дает им крайне пессимистичную оценку. По его мнению, в странах СНГ никогда не была сформулирована сама концепция реформ, под видом которых, в результате, принимались совершенно бессвязные и хаотические решения, приведшие бывшие советские республики к тяжелому упадку, грозящему самыми катастрофическими последствиями.

Анализ развития и особенностей так называемой «рыночной», вернее, западной экономики и советской экономики с применением положений Общей теории систем австрийского ученого Людвига фон Берталанфи, по признанию автора, привел к неожиданному выводу –«…есть все основания полагать, что советская экономическая система – это прообраз экономики будущего».

К. Ахметов для сравнения этих разных экономических систем применяет три базовых принципа функционирования экономики любой страны. Во-первых, советская экономическая система не допускает дублирования производственной деятельности, то есть конкуренции. Такую структуру экономики автор называет жесткой, в отличие отгибкой западной экономики. Во-вторых, в советской экономике исторически сложилось, что потребительский сектор носит не доминирующий, а подчиненный характер. Такаядиспропорциональная экономика (асимметричная) обладает определенными недостатками, но зато приводит к созданию экономики, развитой больше, чем позволяет платежеспособный спрос населения. А рыночная западная экономика, наоборот, ориентирована, прежде всего, на обслуживание потребительского сектора и соблюдениеравновесия между товарной и денежной массой. Такая экономика предполагает наличие развитого платежеспособного спроса населения и соответственно высокого уровня заработной платы. В-третьих, функционирование экономики на основе раздвоенной финансовой системы, т.е., когда денежная масса была разделена на наличную и безналичную части, позволяло инвестирование в промышленность независимо от уровня развития потребительского сектора. Такая финансовая система, созданная на практике без достаточного теоретического осмысления, оказалась гениальной и позволила отсталой, крестьянской стране, каковой была Россия к 1929 году, в кратчайшие сроки, буквально за две пятилетки, стать мощной индустриальной страной.

Автор, исходя из этих принципов, делает вывод, что реформирование жесткой, ассиметричной и неравновесной советской экономической системы в рыночную экономику только за счет внедрения товарно-денежных отношений и передачи основных средств в частную собственность было провальным с самого начала. «И никакая сила не заставит жесткую систему работать на принципах работы системы гибкой!»

Согласно выводам российских экономистов, приведенным в предлагаемой книге, «…главный результат постсоветской реформы состоит в том, что страна вновь поставлена перед необходимостью прохождения восстановительного периода, в течение которого предстоит на основе задействования альтернативной (неолибералистской) модели реформирования блокировать и переломить разрушительные процессы деиндустриализации производства и деградации социальной сферы, вывести народное хозяйство на траекторию устойчивого роста.». Поддерживая эти выводы, мы, также в дополнение к ним, хотим вкратце отметить один весьма важный аспект международного сотрудничества, закамуфлированно преподносимый как борьба с бедностью и помощь развивающим странам.

В целях обеспечения инвестирования в производственную сферу в рыночной экономике доля заработной платы в западных развитых странах должна быть очень высокая, и она колеблется в пределах 60-80% валового национального дохода. Чтобы снизить эту огромную долю издержки производства, придумана новая форма колониализма – вывод производственной мощности в развивающиеся страны, где дешевая рабочая сила. Например, на фабрике корпорации Nike в индонезийском городке Тангеранг близ Джакарты рабочим платят 1,25 доллара в день.

Всевозможные способы контроля третьего мира и воздействия на него со стороны развитых стран становятся все разнообразнее и приобретают все более изощренные формы. Это приводит к тому, что у этих стран даже возникла необходимость в подготовке особых специалистов для реализации этих  агрессивных стратегий – так называемых«экономических убийц» (ЭУ).

В книге бывшего такого «специалиста» Джона Перкинса «Исповедь экономического убийцы» раскрываются тайные механизмы их работы. «Экономические убийцы (ЭУ) – это люди, которые обворовывают страны по всему миру на триллионы долларов. Они «перекачивают» деньги из Всемирного банка (ВБ), Международного валютного фонда (МВФ), Агентства США по международному развитию (USAID) и других иностранных организаций, оказывающих помощь бедным странам, в казну гигантских корпораций и карманы нескольких семей, которые контролируют природные богатства планеты. Их инструменты – это фальсифицированные финансовые отчеты, сфабрикованные выборы, взятки, вымогательство, секс и убийство. Они играют в игру, такую же древнюю, как «Империя», но приобретшую новые, ужасающие масштабы в нынешний период глобализации. Задача этих «киллеров от экономики» — защищать интересы активно формирующегося союза: правительства США, банков и корпораций, которые автор именует «корпоратократией», под видом борьбы с экономической отсталостью развивающихся стран».

Объектом внимания «экономических убийц» становятся, прежде всего, те государства, которые имеют стратегическое значение для завоевания этого господства: богатые сырьевые ресурсы и геополитические преимущества. Роль ЭУ убедить руководства государства взять крупный заем, который далее переправлялся в руки инженереных и строительных компаний США, а также горстке местных коллаборационистов. На эти деньги разворачивались масштабные инфраструктурные проекты вроде строительства электростанций, аэропортов или промыщленных парков. Затем проходило какое-то время и они, ЭУ, вновь возвращались в страну, когда она отяготилась непомерным внешним долгом, – на сей раз чтобы выколотить поставку дешевой нефти, минерального сырья, или голосование как надо по важным вопросам в ООН, или вооруженную поддержку американских войск в любой интересующей США точке мира, например в Ираке. Деятельность «убийц» предусматривает не только навязывание кредитов, но и разработку специальных стратегий для стран, не нуждающихся во внешних заимствованиях, чтобы воспользоваться их финансовыми ресурсами для получения подряда американскими корпорациями, например в Саудовской Аравии.

Благодаря новой формы колониализма – глобализации – в 1970-е частные капиталы свободно потекли через границы. Западные банки наперегонки бросились осваивать поток нефтедолларов, обрушившихся на арабские страны. Банки решили вкладывать арабские доллары в старую добрую Латинскую Америку. Латиноамериканские страны увеличили внешние заимствования в 4 раза – с 75 до 315 млрд. долл. за период с 1975 по 1982. Деньги ВБ и МВФ, ссужаемые Аргентине, Боливии, Панаме и Эквадору, тратились на закупку товаров, поставляемых американскими корпорациями.

Эта система предполагает взаимодействие, прежде всего, с коррумпированными лидерами развивающихся стран, которые становятся проводниками коммерческих интересов корпоратократии, попадая в долговую зависимость от нее. Реальные примеры многих стран показывают, что навязанное использование концепции экономического роста приводит к обогащению только незначительной части населения, причем пропасть между бедными и богатыми только увеличивается.

По собственным словам Д. Перкинса: «Экономические махинации, обман, ложь, совращение людей нашим образом жизни и экономические киллеры помогли построить империю, невиданную в мировой истории. Моя истинная цель заключалась в выдаче кредитов другим странам, огромных кредитов, гораздо больших, чем они могли оплатить. Мы предоставляли заем, львиная доля которого потом оказывалась в США. Долг и проценты по нему превращали другую страну в нашу прислужницу, в нашу рабыню. Двух мнений быть не может, это – империя». В своей книге «Исповедь экономического киллера» Перкинс заявляет, что президенты Эквадора Хайме Рольдос Агилера и Панамы Омар Торрихос были убиты в 1981 за попытку противостоять политике «союза правительства и банкиров», строивших империю.

В другой книге Джона Перкинса «Тайная история американской империи» сообщается, что «…теперь Китай, освоив эти методы ЭУ, похоже, начинает переигрывать Вашингтон».

Чем же эти сообщения являются для нас, казахстанцев, если не предостережением? Неоднократно перенесенная консорциумом мировых нефтяных гигантов дата начала разработки знаменитого месторождения «Кашаган» на севере Каспия (в соответствии с Соглашением о разделе продукции от 18.11.1997 г. была определена на середину 2005 г.), где сумма затрат выросла более чем в три раза от первоначальной контрактной стоимости (57 млрд. долларов), не являются ли одним из зловещих ухищрений загнать Казахстан в такую долговую яму, из которой РК не сможет вылезти самостоятельно, если не будет во всем потакать желаниям иностранных инвесторов?

В связи с новыми знаниями о возмутительных примерах алчности и международной коррупции, финансовых махинациях и мошенничествах, завуалированных под «благими» намерениями иностранной помощи в достижении экономического роста в третьем мире, учитывая мнения крупных ученых во всем мире о том, что западная экономика зашла в полный тупик, капитализм переживает системный кризис, пока еще есть время, нам следует  вернуться к истокам и выработать концепцию реформы.

В книге К. Ахметова предложена концепция «ассиметричной экономики», носящей, по мнению автора, универсальный характер. Прообразом такой экономической системы автор считает экономику бывшего СССР. Она была неправильно оценена многими экономистами в виду определенной слабости самой современной экономической науки, не готовой на сегодняшний день рассмотреть советскую экономику как особый и весьма перспективный тип экономической системы. Но будущее – именно за ней, точнее, за различными ее модификациями. Идею, впервые изложенную в этой книге, мы считали бы научным открытием, прославляющую не только автора, но и страну.

Председатель Общественного объединения

«Ұлы Дала Әлемі – Мир Великой Степи»

Жаугашты Набиев

По поводу приобретения книги «Асимметричная экономика» в мягком переплете  Курбана Ахметова обращайтесь по телефону: +7 727 3004430(Сейфуллина, 404/67, оф.3)

Предисловие автора
Настоящая работа представляет собой опыт критического анализа рыночных реформ, осуществлявшихся в странах СНГ на протяжении ряда лет. Автор приходит к неутешительному выводу, что эти реформы провалились и дальнейшее продолжение их чревато самыми катастрофическими последствиями, а также предлагает концепцию экономической системы, альтернативной рыночной. За последнюю автор принимает модель современной западной экономики (именно, модель –  реальная западная экономика от своей модели отличается весьма существенно). Прообразом же альтернативной экономической системы автор считает экономику СССР. Эту альтернативную систему он называет «асимметричная экономика».
В работе в основном используются данные, взятые из современной российской действительности, так как процессы, происходящие в экономике РФ, наиболее полно освещены в экономической литературе и в СМИ среди всех стран СНГ. Однако эта работа не об экономике России и вообще не об экономике какой-либо конкретной страны СНГ, эта работа о проблемах постсоветской экономики в целом.  Пример России в данном случае – это только иллюстрация того, как асимметричная экономическая система проявляет себя в той или иной ситуации. Автор полагает, что только уяснив, как она ведет в себя при том или ином режиме работы, мы можем установить, какие меры по реформированию  ее для нее подходят, а какие – нет.
Основные положения работы следующие.
1) С началом реформ утвердилось мнение, что в СССР была создана некая искусственная, нежизнеспособная и «неправильная» экономическая система, которую следует вернуть в «нормальное» русло развития, т.е. «перейти» от советской плановой экономики к экономике рыночной (экономике западного типа).
 Автор считает это мнение ошибочным. С его точки зрения, в бывшем СССР была создана модель особой экономической системы, которую следует рассматривать не как «неправильную», а как альтернативную, отличающуюся от системы западной по всем параметрам, но тем не менее вполне жизнеспособную и эффективную. У этой экономической системы, сравнительно с рыночной, есть свои недостатки, но есть и свои преимущества. Реформировать такую экономическую систему можно только предварительно изучив все ее потенциальные возможности с тем, чтобы понять, каким образом можно усилить ее сильные стороны и минимизировать недостатки.
Возможность перехода от того типа экономики, какой сложился в бывшем СССР, к экономике западного типа (рыночной экономике) автор исключает. По его мнению, структурные характеристики, присущие экономикам стран СНГ, ясно свидетельствуют о невозможности такой конверсии.
2) Автор полагает, что поскольку вся экономика бывшего СССР строилась примерно по единой схеме, то совершенно очевидно, что структура экономики любой из стран СНГ базируется на тех же принципах, на которых базировалась экономика всей страны (изоморфизм). Эти принципы суть следующие:
а) недопущение в экономической структуре дублирования производственной деятельности (конкуренции) как по горизонтали (производство конечной продукции), так и по вертикали (производство промежуточной продукции); такую структуру экономики автор называет жесткой;
б) диспропорциональность (асимметрия), т.е. такое устройство экономики, при котором потребительский сектор носит не доминирующий, а подчиненный характер и не служит фундаментом экономики; автор считает бесспорным, что такая структура хотя и обладает определенными  недостатками, но зато приводит к созданию экономики, развитой больше, чем позволяет платежеспособный спрос населения;
в) функционирование на основе раздвоенной финансовой системы, т.е. такой, когда потребности населения в деньгах для приобретения товаров и услуг обслуживаются по одним финансовым каналам, а вся остальная экономика функционирует на основе безналичных денег, которые, как это указывалось давно и многими, фактически деньгами не являются, а представляют собой счетные единицы; такая финансовая система – тоже следствие асимметричной структуры экономики.
3)    Автор считает, что поскольку экономика любой страны СНГ в своей основе базируется именно на указанных трех принципах, то представляется возможным создать для них своего рода «алгоритм» реальных реформ, т.е. способ решения задачи, предписывающий, как получить результат, однозначно определяемый исходными данными.
Конечно, различия между экономиками бывших советских республик имеются, и они значительны. Так, в СССР перерабатывающие мощности были в основном сосредоточены на северо-западе страны, в то время как юго-восток был в основном поставщиком сырья и сельхозпродукции.
В результате такого устройства  страны СНГ развиты весьма неравномерно. Тем не менее экономика любой страны СНГ в течение десятилетий строилась и развивалась именно на указанных принципах, эти три принципа и есть исходные данные для экономики любой из постсоветских стран.
Это обстоятельство позволяет утверждать, что реформировать экономики стран СНГ можно, применяя модифицированный для конкретных условий приблизительно один и тот же, во всяком случае, очень схожий, набор приемов.
Разумеется, полного совпадения тут не может быть, следует учитывать и местную специфику (уровень промышленного развития региона, степень развития сельского хозяйства, обеспеченность сырьевыми ресурсами, географическое положение, климат  и т.д.), но,  тем не менее, используемые меры должны быть примерно одинаковы (поскольку структурные характеристики экономик стран СНГ примерно одинаковы).
4) Наконец, автор  делает вывод, что рыночная экономика – под которой   понимается западная модель экономики – это тупиковый вариант экономической системы, невозможный для реализации в незападных странах в силу того, что рыночная экономика отличается сверхвысокой энерго-, ресурсо- и трудоемкостью, что делает ее в этом отношении крайне нерациональной.
Окончательно сложившаяся фактически только после Второй мировой войны, очень молодая, современная западная экономика уже сейчас явно высветила все свои недостатки. Западная модель экономики не может быть приложена ко всему миру, это уже устаревшая модель даже для самого Запада, на что указывают очень многие факты и о чем, кстати, пишут в своих работах многие, в том числе и западные, экономисты. Автор полагает, что будущее мировой экономики за неравновесными (асимметричными) экономическими системами, радикально отличающимися по своим структурным характеристикам от экономики рыночной (западной).
В работе сделан ряд конкретных предложений, которые автор считает вытекающими из самих структурных характеристик имеющейся распоряжении  стран СНГ экономической системы и которые, по его мнению, необходимо принять. Сами по себе эти предложения не являются абсолютно новыми – такие же или очень схожие предложения делались и делаются многими,  новой является сама концепция асимметричной экономики.
За рамками работы оставлена такая важная сфера экономики как сельское хозяйство. Автор не счел нужным специально останавливаться на сельском хозяйстве, так как полагает, что принцип асимметрии, рассмотренный в настоящей работе, распространяется и на него. Впрочем, в его планах написать отдельную работу на эту тему.
Автору неоднократно приходилось слышать претензии к экономистам, что они пишут так, что человеку, не имеющему специальной экономической подготовки понять их работы невозможно. Он принял по внимание подобные замечания и  постарался изложить свои взгляды в максимально доступной и для неспециалистов форме.
Часть I
Почему провалились рыночные реформы в странах СНГ?
Анализ развития экономических процессов в странах СНГ  за последние более чем два десятка  лет не оставляет места для сомнений: рыночные реформы в них полностью провалились. Вместо ожидаемого и обещаемого качественного скачка в экономике мы пришли к такому развалу, равного которому история экономики еще не знала. В результате жизнеспособность стран СНГ на грани краха, а миллионы наших соотечественников поставлены в невыносимые условия существования. Никаких обнадеживающих перспектив не предвидится, ситуация может только ухудшаться. Бодрые заявления лиц, власть предержащих, что дела не так уж и плохи, мало кого обманывают и даже им не удается скрыть свою растерянность: рассыпается и выходит из-под контроля буквально все.
Хотя провал реформ ясен уже всем или почти всем, однако, по-прежнему нет ответа на главный вопрос: почему они провалились?
Даже самые жесткие противники проводимого экономического курса не идут дальше критики, в общем-то, второстепенных моментов, такая критика не конструктивна и явно не продуктивна. Для того, чтобы разработать реалистичную программу реформирования постсоветской экономики, нам необходим более глубокий анализ причин провала, выходящий за рамки простой критики отдельных действий руководства стран СНГ.
Прежде всего отметим, что ни одно из правительств стран, образовавшихся на месте Советского Союза, за весь постсоветский период так и не сумело выработать концепцию реформ. И это за срок, за который успевает появиться на свет, повзрослеть и завести собственных детей целое поколение! Такое положение вещей не может не вызывать чувство сожаления, но факт остается фактом: за все прошедшие годы никто так и не сумел толком объяснить, в чем должны заключаться реформы, как они должны выглядеть, на что они должны быть похожи, в какой последовательности проводиться, наконец, насколько они вообще реальны.
Абсурдными выглядят попытки механического внедрения в СНГ методов регуляции экономики, характерные для стран Запада. Еще более абсурдно, что даже вопиющие провалы буквально во всех сферах не сумели заставить руководителей постсоветских государств считаться с реальностью. Между тем, бесперспективность используемых мер была вполне предсказуема, на это давно, еще со времен правления в Советском Союзе президента Горбачева, указывали многие специалисты как в бывшем СССР, так и за рубежом.
Даже самый беглый обзор показывает, что западные методы регуляции в экономике бывшего СССР не только не применимы – они ей противопоказаны, поскольку в случае с экономикой стран Запада и стран СНГ мы имеем дело с абсолютно разными экономическими системами. Укажем, в чем состоят главные различия между ними.
1. Финансовая система
Одним из главных признаков кризиса, поразившего экономики всех стран, образовавшихся на месте бывшего СССР, – общая нехватка денег. Нет денег, чтобы платить зарплату и пенсии, нет денег, чтобы наполнить бюджет, нет денег, чтобы финансировать социальные программы и т.д. Денег в экономическом обороте явно не хватает для покрытия потребности в них. Финансовых ресурсов не хватает не то чтобы для осуществления отдельных выплат, их не хватает в экономике в целом, просто для того, чтобы она не разваливалась от их нехватки. Даже для того чтобы обновлять стремительно ветшающую инфраструктуру – и то денег нет. В чем причина столь тяжкого положения дел?
Кто-то из великих совершенно справедливо заметил: изучайте историю вопроса; когда знаешь, как и под влиянием каких причин возникла проблема, многие решения приходят сами собой. Чтобы понять, каким образом можно преодолеть многочисленные трудности, навалившиеся на нас, необходимо предварительно произвести определенный экскурс в наше относительно недавнее прошлое, проанализировать структурные различия между экономикой бывшего  СССР и стран Запада и осмыслить те ограничения, которые эти различия накладывают на возможности ее реформирования.
Специалисты хорошо знают, что экономику бывшего СССР характеризует определенная неразвитость потребительского сектора по отношению ко всей остальной экономике. Но какие выводы делаются из этого факта? Никаких. А между тем, именно знание этого факта дает нам ключ к осмыслению проблемы общей нехватки денег в нашей  экономике.
Как известно, в рыночной экономике (экономике западного типа) потребительский сектор является доминирующим, и вся экономика базируется на нем. Несколько абстрагируясь (без учета влияния банковской системы и финансового рынка), можно сказать, что рыночная экономика базируется на личном потреблении, которое прямо связано с личным доходом граждан. Все издержки здесь встроены в цену конечного потребительского продукта.
Одним словом, вся рыночная экономика ориентирована прежде всего на обслуживание потребительского сектора и служит для его целей. Государственные расходы оплачиваются из налогов или за счет роста государственного долга. В такой экономике мощный потребительский сектор – необходимость, он –  фундамент экономики, в финансовом смысле он вмещает в себя всю экономику, т.к. известно, что масса денег, обращающихся в рыночной экономике, равна массе всех реализованных (проданных) товаров, выраженных в ценах, что отражено в известном тождестве количественной теории денег:
               М    × V       =     P   × Q      ;
 деньги × скорость оборота = цены × масса товаров
За исключением производств, финансируемых из бюджета, вся производственная сфера в рыночной экономике оплачивается из средств, вырученных от продажи потребительских товаров и перераспределенных вверх по вертикали. Скажем, если фермер покупает трактор, то, в конечном счете, стоимость этого трактора оплачивает потребитель сельхозпродуктов. А если фирма выпускает станки, то производство этих станков, в итоге, оплачивает не тот, кто их купил, а тот, кто приобрел продукцию, изготовленную на этих станках.
В цену конечного потребительского продукта здесь встроено все: и стоимость энергоресурсов, и транспортные расходы, и оплата сырья, и отчисления в бюджет, и заработная плата работников, изготовивших данный продукт, и многое другое. Банковское кредитование рассчитано на возмещение кредитов и процентов по ним из будущих доходов, полученных опять-таки от реализации потребительских товаров, т.е. и ссуды встроены в цену конечной потребительской продукции.
Такая экономика предполагает, прежде всего, наличие развитого потребительского сектора, развитого платежеспособного спроса населения и относительно высокий уровень заработной платы. Поэтому доля заработной платы во всех странах с рыночной экономикой весьма устойчива и колеблется в пределах 60-80% валового национального дохода.
Что же касается экономики Советского Союза, то она выросла из экономики Российской империи и развивалась так, как ни одна другая экономика в истории человечества. В Российской империи начала века свыше 80% населения было крестьянским. Это означает узкий спрос на промышленную продукцию, соответственно, низкий уровень сбережений. Огромная Россия имела заводов в 150 раз меньше, чем маленькая Англия. Кроме того, в стране  отсутствовал целый ряд структурообразующих отраслей. Технологическое отставание грозило стать необратимым. Экономика дореволюционной России находилась в самом жалком состоянии.
 «…Финансы и промышленность [дореволюционной России] попали под контроль иностранного капитала, анклавы которого были окружены морем нищающего крестьянства. Составляя около 85% населения, крестьянство  стало внутренней колонией для обеспечения ресурсами этих анклавов, и произошел «секторный разрыв»  – промышленность и сельское хозяйство не соединялись в единое народное хозяйство.
Промышленность не вбирала избыток сельского населения, и, в свою очередь, не обеспечивала село машинами из-за крайней бедности крестьян. Возможность модернизации деревни была блокирована, земледелие не могло перейти от трехполья к более продуктивным севооборотам, а отсутствие удобрений и острая нехватка пастбищ и скота вели к снижению отдачи от трудовых усилий. Происходила архаизация и пауперизация хозяйственного уклада, в котором проживало большинство населения страны.
…Попытка модернизации села через разрушение общины [«столыпинская реформа» – К.А.] лишь углубила секторный разрыв. При этом положение большинства крестьян ухудшилось. В результате расширения экспорта зерна сократилось животноводство и повысились цены на мясо… А крестьяне ели мяса намного меньше, чем в городе.
Именно из-за недостаточного потребления белковых продуктов и особенно мяса жители Центральной России стали в начале ХХ века такими низкорослыми. В Клинском уезде Московской губ. в 1909 г. мужчины к окончанию периода роста – 21 году – имели в среднем рост 160,5 см, а женщины 147 см. Более старшее поколение было крупнее. Мужчины 50 – 59 лет в среднем имели рост 163,8 см, а женщины 154,5 см» (Кара-Мурза С.Г. Второе предупреждение. Неполадки в русском доме. – М.: Алгоритм, 2005.).
Революция изменила социальный строй, но не могла изменить структуру экономики в стране, которая, к тому же, была измучена семью годами непрерывной войны (с 1914 по 1921 гг.). В результате государство, как и до революции, продолжало свой дрейф к неизбежной экономической катастрофе.
«В 1925 г. посевная площадь достигла довоенного уровня. Выйдя на эти показатели, главная отрасль экономики – сельское хозяйство – стабилизировалось. Однако в нем нарастал все тот же самый кризис аграрного перенаселения, что поразил Россию в начале ХХ века.
К 1928 г. абсолютный прирост сельского населения составил по сравнению с 1913 г. 11 млн. человек (9,3%), а общая посевная площадь увеличилась всего на 5%, причем, посевы зерновых не увеличились. Таким образом, посевы зерновых на душу населения сократились на 9% и составили в 1928 г. всего 0,75 га.
За счет некоторого роста урожайности производство зерна на душу сельскохозяйственного населения выросло всего до 570 кг. При этом заметно выросло поголовье скота – до 60 голов крупного рогатого скота на 100 га пашни в 1928 г. против 55 в 1913 г. Больше стало и птицы. На их прокорм в 1928 г. расходовалось почти 32% зерна.
Товарное производство зерна сократилось более чем вдвое и составило 48,4% от уровня 1913 г. В результате началось сокращение рабочей силы, занятой в промышленности и торговле, – процесс, несовместимый с индустриализацией. Доля занятых в промышленности снизилась до 8% (в 1913 г. – 10%), в торговле  –  до 3% (в 1913 г. – 6%). Напротив, доля занятых в сельском хозяйстве возросла за это время с 75 до 80%. Шла, как говорили, «натурализация и аграризация народного хозяйства» (Кара-Мурза С.Г. Советская цивилизация. Книга первая. От начала до Великой Победы. – М.: ЭКСМО-Пресс, 2002).
«К концу 1920 года промышленность страны производила крайне мало и лишь самую примитивную продукцию. Металлургия могла обеспечить каждое крестьянское хозяйство России лишь 64 граммами гвоздей ежегодно. Если бы уровень развития промышленности сохранился и впредь на таком уровне, то крестьянин, купив плуг и борону, мог бы рассчитывать приобрести себе эти предметы еще раз только в 2045 году» (Емельянов Ю.В. Сталин: путь к власти. – М.: Вече, 2002 .).
Как видим, экономическое положение СССР и после революции, как и до нее, продолжало оставаться совершенно безнадежным. Чтобы вырваться из тупика, необходимы были самые отчаянные меры. Если бы сложившаяся ситуация не была переломлена, страну ждала бы неминуемая гибель. Только начавшаяся в 1929 году первая пятилетка, взявшая курс на форсированную индустриализацию и проводившуюся одновременно с ней форсированную коллективизацию, позволила отвести государство от края пропасти, в которую оно в противном случае непременно рухнуло бы.
И то обстоятельство, что два эти процесса – индустриализация и коллективизация – проходили нелегко и сопровождались тяжелыми, но неизбежными жертвами, не отрицает того факта, что экономическая политика, проводившаяся в те годы под руководством И.В. Сталина, была единственно возможной для СССР в тех конкретно-исторических условиях; она буквально спасла страну. Другого пути у советского государства просто не было.
Конечно, новое общество рождалось в муках, но оно все-таки рождалось. Руководители СССР тех лет ценой неимоверных усилий смогли преодолеть тот ход событий, который с неизбежностью вел страну к гибели. Они сумели изменить течение истории. И не только советской, но и мировой.
Созданию советской экономической системы, экономики нового типа, предшествовал период НЭПа, который способствовал стабилизации социальной и хозяйственной жизни в стране после разрухи Гражданской войны. Заметим, однако, что эффективность НЭПа сильно преувеличена публицистами, пишущими на экономические темы. По расчетам известного российского экономиста Г.И. Ханина, к концу НЭПа, в 1928 г., национальный доход СССР на 12-15%, а среднедушевое его производство на 17-20% были ниже уровня 1913 года. Рост национального дохода оставался ниже естественного прироста населения (который составлял тогда 2% в год). Это означало, что страна была обречена на застой и отставание от ведущих держав.  Положение государства накануне начала первой пятилетки было фактически безвыходным  –  оно имело на руках множество проблем, и никаких перспектив. Но грянул 1929-й год. События, начавшиеся в том году в Советском Союзе, изменили весь ход исторических процессов на планете. Именно в 1929 году и начала, фактически с нуля, почти что с пустого места, создаваться советская экономика.
В этот период были заложены основы небывалой в истории экономической системы, потенциальные возможности которой мы не осознаем до сих пор; ясно только, что они очень велики. Мы обязаны осмыслить этот потенциал. Хотя бы для того, чтобы понять, как нам жить дальше. В широком же смысле, созданная в СССР экономическая система, как мы еще покажем, предлагает всему человечеству альтернативную модель экономического развития, более продуктивную и более рациональную, чем экономическая модель западная (рыночная). А формировалась эта экономическая система так.
В период первой пятилетки была проведена коллективизация, позволившая высвободить значительные количества зерна для закупок оборудования за рубежом и финансирования форсированной индустриализации. За 4 года, с 1929 по 1933 г., было построено около 1500 крупных промышленных предприятий и созданы целые отрасли, ранее не существовавшие: станкостроительная, авиационная, химическая, производство ферросплавов, тракторостроение, автомобилестроение и др. Был  создан второй промышленный центр за Уралом (первый – в европейской части страны), обстоятельство, в конечном счете решившее исход Великой Отечественной войны. Все это требовало гигантского увеличения производства ресурсов и форсированного создания инфраструктурной сети. В кратчайшие сроки в слаборазвитой стране были осуществлены колоссальные преобразования. Масштаб реализованной программы был беспрецедентным, история человечества еще не знала ничего подобного.
«В речи от 4 мая 1935 года И.В. Сталин сказал: «Мы получили в наследство от старого времени отсталую технически и полунищую, разоренную страну. Разоренная четырьмя годами империалистической войны, повторно разоренная тремя годами Гражданской войны, страна с полуграмотным населением, с низкой техникой, с отдельными оазисами промышленности, тонущими среди моря мельчайших хозяйств – вот такую страну мы получили в наследство от прошлого. Задача состояла в том, чтобы эту страну перевести с рельс средневековья и темноты на рельсы современной индустрии и машинизированного сельского хозяйства».
Сталин совершенно точно обрисовал положение. Страна пребывала в разрухе. Военная промышленность не модернизировалась со времен Первой мировой, а «гражданская» вообще с довоенных. Производство винтовок было втрое меньше уровня 1916 года, а что до «мирных» товаров – из сопредельных стран приходилось завозить даже серпы и косы. Даже! Не было НИЧЕГО» (Бушков А. Сталин. Схватка у штурвала. –  С-Петербург: Нева, 2005.).
«Знаменитый пятилетний план… представлял собой грандиозную программу, осуществление которой было бы огромным и трудным делом даже на протяжении жизни целого поколения для богатой и передовой страны. Попытка осуществить ее в отсталой и бедной России казалась пределом безумия.
Этот пятилетний план был составлен после самых тщательных размышлений и исследований. Вся страна была изучена под этим углом зрения учеными и инженерами, многочисленные эксперты обсуждали проблемы приведения одних частей плана в соответствие с другими частями. Ибо подлинная трудность заключалась именно в этом сбалансировании. Много ли проку в создании крупного завода, если для него нет сырья? А если даже сырье имеется, то его еще надо доставить на завод. Приходилось, таким образом, решать также проблему транспорта, строить железные дороги, а железные дороги нуждаются в угле, так что требовалось сооружать угольные шахты. Сам завод, чтобы работать, нуждается в электрической энергии. Чтобы снабжать его электроэнергией, надо было производить ее при помощи силы падающей воды, а следовательно, строить плотины на больших реках, а затем передавать электрическую энергию по проводам на заводы, сельскохозяйственные предприятия и для освещения городов и деревень. И все это в свою очередь требовало инженеров, механиков и обученных рабочих, а создание в короткое время многотысячных кадров обученных мужчин и женщин – дело нелегкое. Можно, было, допустим, направить в сельскохозяйственные предприятия множество тракторов, но кто стал бы на них работать?
Это всего лишь несколько примеров, призванных дать… представление об исключительной сложности проблем, которые пришлось решать в первом пятилетнем плане. Одна-единственная ошибка могла бы иметь далеко идущие последствия: слабое или отстающее звено в цепи мероприятий способно задержать или приостановить осуществление всей их совокупности» (Джавахарлал Неру. Взгляд на всемирную историю. Т 3. – М.: Прогресс, 1989.).
Как видим, объем задач, выполненных в СССР за первую пятилетку, был невероятным, а характер этих задач аналогов в истории вообще не имел. Масштабные преобразования требовали также колоссальных инвестиций. Были ли такие инвестиции сделаны?
В те годы главным товаром в промышленно слаборазвитой стране был хлеб. Существовала государственная хлебная монополия (отменена в 1921 году, введена вновь с началом коллективизации). Государство закупало хлеб у колхозов и реализовывало его населению. Вырученные средства были основным источником формирования бюджета. Существенная часть хлеба шла на экспорт для пополнения валютных резервов государства (внешняя торговля тоже была монополизирована).
Менее половины прибавочного продукта, полученного от сельского хозяйства, использовалось для финансирования промышленного развития в начале первой пятилетки, эта цифра снизилась до 18% к концу 1932 г., а к концу пятилетки она упала практически до нуля. При этом к 1937 году общее промышленное производство возросло по сравнению с 1928 г. почти в 4 раза. Получилась парадоксальная вещь: инвестиции сократились до нуля, а производство выросло в несколько раз. Добиться, добиться таких, на первый взгляд совершенно непонятных, результатов удалось, использовав метод, который в истории экономики еще не применялся: денежная масса была разделена на наличную и безналичную части.
Вообще-то говоря, деньги не бывают наличными и безналичными. Наличной или безналичной бывает форма расчетов, либо форма сбережений. Раздвоение денег в советской экономике на взаимно неконвертируемые (или ограниченно конвертируемые) части означало фактическое уничтожение денег как всеобщего эквивалента.
Безналичные деньги в такой системе служат главным образом средством учета, сами в свою очередь состоят из множества неконвертируемых друг в друга счетов и по функциям напоминают внутренние трансфертные деньги в крупных западных корпорациях.
Наличные деньги в советской экономической системе, также как и безналичные, никакого отношения к реальным, обеспеченным товарной массой деньгам не имели и служили средством распределения материальных благ вне зависимости от реальной производительности труда.
«…Деньги в СССР явно не были деньгами в том смысле, который они имеют на Западе… Следовательно, рубль в принципе не мог быть «свободно конвертируемым», он мог служить для взаиморасчетов между частичными собственниками национального достояния СССР» (Кара-Мурза С.Г. Истмат и проблема Восток – Запад. – М: ЭКСМО-Пресс, 2002.).
В результате трансформации финансовой системы советская экономика перестала быть зависимой от потребительского сектора и стала развиваться вне всякой связи с ним. Если в рыночной экономике все накопления и, соответственно, инвестиции создаются из прибыли от реализации потребительских товаров и перераспределенной  по вертикали (для упрощения, влияние банковского сектора исключаем) и масштаб экономики расширяется по мере расширения потребительского сектора, то в экономике советского типа, наоборот, именно потребительский сектор находится в подчиненном положении.
То есть, начиная с 1929 г. советская экономика стала развиваться способом, прямо противоположным рыночному. А поскольку перед ней в первую очередь стояла задача создания оборонного комплекса, затем машиностроения, механизации сельского хозяйства, создания жилищного хозяйства, электрификации и т.д. и т.п. и только в последнюю очередь производство потребительских товаров, то с течением времени образовались такие структурные диспропорции, что преодолеть их в сколько-нибудь обозримой перспективе  представляется невозможным (как мы еще покажем, и не нужным).
В 1928 г. в СССР 60,5% всей промышленной продукции составляли предметы потребления (группа «Б» продукции). К 1940 г. эта доля упала до 39%. К 1980 г. удельный вес продукции группы «Б» понизился до 26,2%. В 1986 г. она составляла 24,7%. Сверхутяжеленная структура экономики стала воспроизводить сама себя.
Следует учесть, что эти данные рассчитаны по советской методике, т.е. по валу. Если бы они были рассчитаны по западной методике, т.е. по конечной и выведенной из оборота (проданной) продукции, то цифры получились бы еще более низкими. А если учесть, что расчеты сделаны в советских ценах, ничего общего не имеющими с рыночными, то все настолько запутывается, что уже ничего невозможно понять.
Ясно только, что потребительский сектор в СССР занимал не только крайне незначительное место, но и был неразвит чисто физически, что означает элементарную нехватку соответствующих производственных мощностей: только около 13% всех производственных мощностей Советского Союза было занято выпуском потребительской продукции. Это заставляло правительство, с одной стороны, из года в год наращивать импорт потребительских товаров, с другой – ограничивать спрос путем манипуляций с заработной платой и ценами.
Теперь мы можем ответить на вопрос: почему как только начались «рыночные реформы», так в экономике сразу обнаружилась нехватка денег?  Из количественной теории денег мы знаем, что в общем случае масса денег в экономике равна массе всех реализованных (проданных) товаров, выраженных в ценах. Иными словами все зависит от масштабов развития потребительского сектора, т.к. все издержки встроены в цену конечного потребительского продукта.
После 1929 г. отсталая советская экономика совершила рывок, и над потребительским сектором нависла не связанная с ним масса производств и инфраструктуры, простое финансовое обслуживание которых требовало денежной массы, многократно превышающую ту, что соответствовала имеющейся товарной массе.
Решение разделить денежную массу на две независимые сферы – наличную и безналичную –  было, бесспорно, гениальным и позволило стране в кратчайшие сроки пройти путь, который при нормальном развитии процессов занял бы несколько столетий (в лучшем случае). Такое решение теоретически абсолютно неразрешимых проблем было единственно возможным в тех конкретно-исторических условиях, с теми производственными ресурсами, которые имелись в наличии у молодого советского государства и при том уровне технического развития.
Это решение было найдено не сразу, по всей видимости, эмпирически, и не имело никакого отношения к марксистской теории, зато имело самое прямое отношение к реальной, имевшейся в наличии советской экономике. Созданная в СССР финансовая система не имела аналогов в истории. Она казалась до того странной и необычной даже самим руководителям государства, вступала в такой разительный контраст со всем опытом, накопленным экономической наукой к тому времени, что потребовалось целое идеологическое, а не научное обоснование необходимости ее внедрения. В результате принципы работы советской экономической системы были до такой степени закамуфлированы  идеологическими построениями, что они толком не осмыслены до сих пор.
Рывок в советской экономике, который привел к полному изменению ее структуры и созданию соответствующей финансовой системы, задал такое направление развития, при котором не экономика развивается в соответствии с ростом личного потребления и, как следствие, ростом накоплений и инвестиций, а наоборот, потребление растет вслед за общим ростом экономики и в соответствии с возрастанием ее технических возможностей.
В экономике, структурированной так, как она была структурирована в Советском Союзе, потребительский сектор вообще не является экономически значимым, т.е. изменения в личном потреблении влияют на экономику в довольно ограниченном объеме, т.к. потребительский сектор здесь носит подчиненный, а не доминирующий характер.
Отчаянная борьба за создание оборонного комплекса в 30-е годы, Вторая мировая война, необходимость преодолевать послевоенную разруху и гонка вооружений закрепили ситуацию. К тем же результатам вела и необходимость форсированно повышать уровень жизни населения в 50-70-е годы. А десятилетия развития в заданном направлении сделали ее, возможно, необратимой, во всяком случае, не полностью необратимой.
В этом наша главная особенность: мы имеем экономику, способную производить объем потребительской продукции, эквивалентный одной денежной массе, и при этом сумму производств, инфраструктуру и системы социального обеспечения, финансовое обслуживание которых требует другой, более значительной денежной массы. Причем, вторая многократно превышает первую.
Кроме того, потребительский сектор и вся остальная экономика у нас, как правило, не связаны между собой ни финансово, ни технологически – почти никак. Переток финансов здесь в целом исключен, даже если денег в экономику будет влито больше чем достаточно. Эту проблему удавалось решать, жестко разделив два сектора финансовой системы и в плановом порядке распределяя денежные (наличные и безналичные) потоки. И необходимость такого решения была вызвана не приверженностью руководителей советского государства к марксистской теории (в ней ничего подобного нет), а просто продиктована самими структурными характеристиками созданной в СССР после 1929 года экономической системы.
Как бы то ни было, но исторически у нас сформировалась экономика, структурированная прямо противоположно по отношению к экономике западной, «перевернутая» в сравнении с ней. В эту «перевернутую» экономику мы пытаемся внедрить западную финансовую систему. Это абсурд. Невозможно иметь одну структуру экономики и финансовую систему, рассчитанную на совсем другую, прямо противоположную ей экономическую структуру. Нельзя иметь экономическую систему «как у нас», а финансовую систему «как у них».
Что должно произойти, если в экономику, структурированную так, как структурирована советская экономика, будет внедрена такая же финансовая система, как на Западе? В этом случае должно произойти следующее.
Раздвоенная налично-безналичная финансовая система ликвидируется, и экономика начинает работать на основе реальных, обеспеченных товарной массой денег. Поскольку экономика, структурированная «по-советски», создает относительно небольшой объем потребительских товаров, то денежная масса сразу начинает стремительно сжиматься, чтобы войти в равновесие с товарной массой. В итоге денежная масса уменьшается до уровня, при котором нормальное функционирование экономики невозможно.
Ввиду общей нехватки денег правительство перестает финансировать все что можно, и что нельзя. Место денежного оборота занимает общая взаимозадолженность, бартер, взаимозачет долгов, волевое перераспределение наличности. Поскольку долги – это не деньги, начинается стремительное падение производства, т.е. ситуация сразу приобретает тенденцию к ухудшению.
Результатом является катастрофический рост невыплат заработной платы. Вследствие этого платежеспособный спрос населения постоянно снижается, что усугубляет и без того тяжелое положение. Наращивание денежной массы ведет к росту цен. Жесткое регулирование объема денежной массы в обороте обостряет общую нехватку денег. Разваливается бюджет. Разваливаются системы жизнеобеспечения государства. Разваливается буквально все. «Реформы» заходят в тупик.
Одним словом, за годы «реформ» произошло все то, что и должно было произойти. Все было вполне предсказуемо. В перспективе следует ждать полного самоуничтожения.
Вывод: проблему нехватки денег в нашей экономике преодолеть невозможно – она  встроена  в саму структуру имеющейся в  нашем распоряжении  экономической системы. Следовательно, необходимо резко снизить саму потребность экономики в деньгах. И в подобном выводе нет ничего страшного или пугающего. Между прочим, на Западе в случае необходимости поступают точно так же. Когда там обнаруживается нехватка денег для обслуживания потребностей экономики, то власти начинают просто сокращать потребность экономики в них: сворачивают социальные программы или сокращают некоторые статьи расходов бюджета.
В Советском Союзе нашли другой способ решения этой же проблемы: просто-напросто вывели значительную часть экономики из сферы действия реальных, обеспеченных товарной массой денег. И это решение оказалось новаторским. Ничего абсурдного, входящего в противоречие с законами экономики тут нет. Нет, также, никаких причин отказываться от использования этого метода. А у нас, кстати говоря, отказаться от использования этого метода нет еще и возможности.
Курс на копирование западной финансовой системы привел к катастрофе. Странным образом остался без внимания тот факт, что финансовая система не является чем-то автономным, существующим само по себе, – она является частью экономики в целом и не может быть произвольно изменена, если не изменилась структура экономики, соотношение между ее различными секторами. А вот как раз структура экономики у нас осталась прежней. И это касается как всего бывшего СССР, так и любой отдельно взятой постсоветской республики, поскольку их экономики структурно дублируют экономику всего Советского Союза (разумеется, с определенными отличиями, но эти различия не принципиальны).
Решение проблемы напрашивается само собой: наша финансовая система должна быть приведена в соответствие со структурными характеристиками нашей экономической системы. Деньги должны быть вновь разделены на автономные наличную и безналичную части. Либерализованный сектор экономики, работающий на основе платежеспособного спроса населения необходимо жестко отделить от другого сектора, работающего на базе безналичного обращения. Таким образом, будет создана двухсекторная (смешанная) экономика.
Это позволит устранить главное препятствие на пути реформирования  нашей экономики – общую нехватку денег и фактическое отсутствие нормального денежного оборота, остановит развал и поможет облегчить жизнь миллионам людей.
Нельзя сказать, что факт того, что тот тип экономики, который сформировался в Советском Союзе, исключает возможность функционирования ее финансовой системы на принципах, характерных для экономики стран Запада, не был замечен исследователями. Наоборот, об этом давно писали многие.
Так, например, российский экономист В.М. Якушев еще в конце 80-х годов указывал, что в СССР «…фактически рубли в отношениях между государственными предприятиями играют роль не денег, а учетных единиц («счетные деньги»), с помощью которых опосредуется обмен деятельностью и ведется учет затрат труда.
Следовательно, мы имеем два типа денег: «трудовые» и «счетные» и это наша реальность, а не досужая выдумка. Их нельзя смешивать, а тем более переводить «счетные» в «трудовые». Работники плановых и финансовых органов невольно учитывают данное различие, когда планируют денежное обращение и настаивают на том, чтобы в фонды материального стимулирования предприятий не переводились деньги с других статей расходов.
 Но это различие не признается доминирующими в экономической науке учеными товарной ориентации, и они, вместо того чтобы понять, почему практики так поступают, обвиняют их в недомыслии и невежестве, забыв, видимо, что практика – это критерий истины. Сейчас практики уступили давлению теоретиков и поэтому в фонды материального поощрения стали обильно переводиться «счетные» деньги. И вот результат – финансовая система практически дезорганизована…
Упорядочить финансовые отношения можно, только перекрыв перелив «счетных» денег в «трудовые». Но это не согласуется с самофинансированием, которое поощряет такой перелив, будучи основано на том представлении, будто мы имеем дело с обычными товарными деньгами» (Якушев В.М. Не разрушать, а созидать. – в сб. Альтернатива: выбор пути. М.: Мысль, 1990.).
Об этом же пишет и Сергей Кара-Мурза: «В СССР была финансовая система из двух «контуров». В производстве были безналичные («фиктивные») деньги, они погашались взаимозачетами. На потребительском рынке – «нормальные»  деньги. Их масса регулировалась в соответствии с массой товаров. Это позволяло поддерживать низкие цены и не допускать инфляции. Такая система могла действовать лишь при запрете перевода безналичных денег в наличные.
 Масштаб цен в СССР был иным, нежели на мировом рынке, и рубль мог циркулировать лишь внутри страны. Отсюда государственная монополия внешней торговли и неконвертируемость рубля. В 1988 – 1989 гг. оба «контура» финансовой системы СССР были раскрыты… Было разрешено превращение безналичных денег в наличные, рост доходов при сокращении товарных запасов привел к краху потребительского рынка… Средства перекачивались из накопления (инвестиций) в потребление – «проедались»… Перестройка приобрела характер праздника (вернее, гульбы), о похмелье не предупредили» (Кара-Мурза С.Г. Второе предупреждение. Неполадки в русском доме. – М.: Алгоритм, 2005.).
В.М. Якушев, как и С.Г. Кара-Мурза и многие другие исследователи, изучавшие проблему, был абсолютно прав, утверждая, что фактически мы имеем в своем распоряжении экономику, особенность которой – функционирование на основе «трудовых» и «счетных» денег, иначе говоря, на основе раздвоенной финансовой системы.
Прав он был и в том, что ликвидация разграничения между двумя денежными секторами здесь приведет не возникновению финансовой системы, базирующейся на обеспеченной товарной массой, как на Западе, деньгах, а к дезорганизации  и фактическому разрушению финансовой системы вообще, хаосу, в конечном счете  –  к экономической катастрофе.
К сожалению, ни Якушев, ни другие исследователи, указывавшие на недопустимость и гибельность реорганизации финансовой системы советской экономики по образу и подобию финансовой системы экономики стран Запада, по непонятным причинам не смогли связать ее особенность (раздвоенность) со структурными характеристиками нашей экономики (ее диспропорциональностью). В результате они не сумели проследить, откуда это все пошло, и показать, на каком этапе нашего исторического развития и под влиянием каких факторов возникла специфическая советская финансовая система, и почему она является неотъемлемой частью нашей экономики, отказаться от которой просто не представляется возможным.
Вследствие этого их вполне квалифицированные и разумные рекомендации не показались убедительными руководителям государства  и управление важнейшими для страны процессами попало в руки «реформаторов», которые были вооружены исключительно книжным (и при этом весьма поверхностным) знанием о западной экономике, но не имели никакого понятия о том, как функционирует экономика советская.  Результатом же их деятельности является то, что сейчас мы имеем в своем распоряжении экономику, разрушенную до катастрофического состояния.
Реальность, однако, такова. Распространенное мнение, что мы якобы «не настолько богаты, чтобы иметь бесплатную экономику», попросту ложно. В действительности мы не настолько богаты, чтобы иметь полностью платную экономику; у нас просто денег не хватит, чтобы за все платить реальными, обеспеченными товарной массой деньгами – наша экономика не создает необходимого количества товарной массы. И без приведения нашей финансовой системы в соответствие со структурой нашей экономики мы не только не сможем что-то реформировать, но само наше физическое существование очень скоро окажется под вопросом. Следовательно, финансовую систему надо реорганизовать.
Такой подход к проблеме не является чем-то абсолютно новым. Еще в 1989 году американский экономист Рональд Мак-Киннок опубликовал работу «Как либерализовать советскую экономику, чтобы сделать ее открытой», в которой развивал схожие мысли. Американский экономист оспаривал идею специалистов МВФ создать «открытый сектор», ориентированный на Запад, утверждая, что прежде всего надо создать стабильный внутренний рынок.
Он предлагал создать два сектора: сектор «традиционных предприятий», в которых сохраняется жесткий контроль государства за тем, как тратятся деньги из различных фондов, и в первую очередь за тем, чтобы не было выплачено слишком  много наличных денег, и сектор «либерализованных» предприятий, которые могут тратить деньги как им заблагорассудится. За это «либерализованные» предприятия должны быть первоначально ограничены в доступе к банковским кредитам и другим источникам финансирования, связанных с безналичным обращением. Эти предприятия должны действовать на основе полного хозрасчета, и банкротство их в случае плохой работы должно наступать автоматически.
Постепенно сектор «либерализованных» предприятий расширяется, включая в себя все новые и новые предприятия «традиционного» сектора. Мак-Киннок ссылался на успех подобной политики в Китае в начале 80-х годов и указывал на явно провальный оборот, который приняли экономические процессы в СССР с началом «перестройки».
Очень похожие взгляды по поводу реформирования постсоветской экономики высказывал и Джон Гэлбрэйт, один из самых выдающихся экономистов ХХ-го века, и известный английский экономист Джон Росс, и профессор Вашингтонского университета Джозеф Колински и многие другие крупные специалисты в области экономики, обладающие мировой известностью.
Работа Рональда Мак-Киннока никогда не переводилась и не публиковалась в странах СНГ, но о ее существовании известно…
2. Банковская система
Еще одним фактором, активно работающим на форсированное уничтожение экономики стран СНГ, является банковская система. Принятая сейчас у нас банковская система пытается копировать банковскую систему стран Запада и адаптирована к реалиям и потребностям западной, а не нашей экономики.
И опять мы имеем структуру экономики «как у нас», а банковский сектор «как у них». Симбиоз получился химерический.
Как известно, банковская система СССР была одноуровневой и состояла из Госбанка, подчиненных ему сберкасс, а также из формально независимых от него учреждений –  Стройбанка, Внешторгбанка, Госстраха и Ингосстраха. Все аккумулированные денежные средства этих организаций составляли ссудный фонд страны, который распределялся и перераспределялся в виде кредитов в различные сферы экономики. Объем кредитных вложений зависел исключительно от планов развития народного хозяйства. Оборот наличных денег регулировался так называемым «кассовым планом», при этом сфера наличного оборота жестко отделялась от сферы применения безналичных «счетных» денег.
«Реформа» в банковском деле свелась к тому, что мы бездумно скопировали западную двухуровневую банковскую систему, при которой центральный банк регулирует эмиссию, хранит у себя свободную денежную наличность коммерческих банков, а так же часть их кассовых резервов, является банкиром правительства, осуществляет банковский надзор и денежно-кредитное регулирование. Непосредственным обслуживанием населения, предприятий и экономики в целом при такой системе занимаются коммерческие банки.
Копируя западную банковскую систему «реформаторы», однако, не подумали о том, что банковский сектор – элемент общей экономической структуры и не может рассматриваться в отрыве от нее.
Цель деятельности коммерческих банков не кредитование экономики как таковое, а извлечение прибыли. Желательно, максимальной прибыли. В западной экономике доходность от всех основных видов экономической деятельности примерно одинакова, поэтому банкам все равно что кредитовать: промышленность, торговлю, сельское хозяйство, сферу услуг или операции за рубежом. В результате кредитные ресурсы распределяются по западной экономике довольно равномерно.
В наших же конкретных условиях различные сектора экономики имеют разные уровни доходности. Скажем, кредитовать промышленность можно, но торговлю – выгодней. Поэтому деньги, собранные со всей экономики, коммерческие банки перераспределяют наиболее вредным и разрушительным для этой самой экономики образом – почти исключительно в коммерцию, в сферу услуг, в деятельность посреднических фирм, в финансовые спекуляции или экспорт сырьевых ресурсов. В результате реальный сектор экономики остается обескровленным и разрушается из-за отсутствия финансовой поддержки.
Кроме того, смысл деятельности коммерческих банков в том, чтобы аккумулировать у себя временно свободные средства и перераспределять их посредством кредитов. Иначе говоря, коммерческие банки работают на лишних деньгах. Пусть эти деньги являются только временно лишними по отношению к обороту, но они лишние.
Но что касается нашей экономики, то у нас-то лишних денег нет. У нас наблюдается не избыток денег, а их катастрофическая нехватка. И рост банковских резервов тут не означает положительных тенденций в экономике. Он означает омертвление капитала: вроде бы в банках деньги есть и количество их даже возрастает, а в экономике их не хватает. Деньги лежат мертвым грузом. Их невозможно задействовать для покрытия потребностей экономики.  Иначе говоря, при том, что кредитные учреждения разбухают от денег, экономика продолжает разрушаться от их нехватки и процесс этот все ускоряется. Причины такого положения указывались выше.
Учитывая структурные характеристики нашей экономической системы, иначе и быть не могло. Все закономерно, только следует эти закономерности знать.
Каковы последствия столь печального положения дел? Взглянем на Россию. Сейчас в России нефть и газ составляют не менее половины вывозимых из страны продуктов. А кроме нефти и газа, основными статьями экспорта в РФ являются продукты низкой степени обработки – лес, цветные металлы, химия и т.д. Высокотехнологичные товары составляют в структуре экспорта всего 10%. При этом неэкспортные сектора экономики просто разваливаются ввиду отсутствия оборотных средств и кредитных ресурсов – их никто не хочет кредитовать, да они и неплатежеспособны, не смогут вернуть кредит. Развал экономики рискует принять необратимый характер, а Россия в лучшем случае станет сырьевым придатком развитых стран, с ворохом неразрешимых проблем на руках. То же самое  –  по всему СНГ. В перспективе двухуровневая банковская система разрушит всю экономику или то, что от нее осталось, а потом самоуничтожится.
Не получилось у нас ничего с созданием банковской системы западного типа. И не могло получиться, коль скоро наша и западная экономики структурированы различно. Между тем, как только подобная ситуация обозначилась, следовало бы сразу поставить вопрос о принципиальной непригодности западной банковской системы для наших условий. Вопрос об этом, однако, не поставлен до сих пор.
Вывод ясен: кроме того, что финансовая система должна быть приведена в соответствие со структурой нашей экономики, необходимо восстановить одноуровневую банковскую систему (впрочем, одно без другого немыслимо).
Говоря другими словами, мы вновь приходим к выводу о необходимости формирования двухсекторной экономики, сочетающей в себе плановый и коммерческий (рыночный) сектора. Обслуживанием планового сектора должна заниматься государственная одноуровневая банковская система, обслуживанием коммерческого сектора – коммерческие банки. Попытка же перевода всех без исключения отраслей нашей экономики на коммерческий способ функционирования может только привести, и уже привела, к форсированной деградации экономической системы, а в перспективе – к ее физическому самоуничтожению.
3. Технологическая структура экономики
Есть у экономики бывшего Советского Союза одна особенность, которая почти полностью ускользнула от внимания экономистов, как отечественных, так и зарубежных. Эта особенность – технологическая структура экономики, которая является уникальной. Собственно говоря, сами-то особенности технологической структуры экономики бывшего СССР хорошо известны, но при этом они явно недостаточно хорошо осмыслены. Именно технологическая структура, в нашем случае, является одним из главных факторов, предопределяющих, каким должно быть направление реорганизации нашей экономической системы.
За годы «реформ» во всех странах СНГ неоднократно делались попытки создать сектор малого предпринимательства, занимающий место, сопоставимое с тем местом, какое этот сектор занимает в экономике развитых стран. Результаты удручающие. Почти все «предпринимательство» в этом секторе сводится к мелкой торговле импортными товарами. Но где производство материального продукта? Где сектор малых и средних предприятий, как основа промышленного производства? Его как не было, так и нет. И не будет.
По поводу различий между технологической  структурой стран СНГ и Запада заметим следующее. Вся современная западная экономика выросла из средневековых европейских мастерских. В средневековой Европе каждый мастер мог иметь только определенное количество подмастерьев, использовать определенное количество сырья и выпускать строго определенное количество изделий. Мастерские, выпускавшие одинаковую продукцию, были объединены в средневековые цеха. Разделения труда внутри мастерских не существовало: оно существовало между цехами. Столяр, сделавший шкаф, не мог вставить в него замок – это должен был сделать слесарь. На городских рынках право реализовывать свою продукцию имели только местные ремесленники, ремесленники из других городов не допускались.
Крупные предприятия тут появились относительно недавно, они выросли на базе мелких мастерских, выполняющих субподрядные заказы и технология производственного процесса в западных странах изначально была рассчитана на масштабное использование малых и средних предприятий, которые не было необходимости создавать – они уже имелись в наличии.
Так, например, французский историк Жан Тюлар указывает, что во Франции, самой развитой в промышленном отношении стране Европы того времени (за исключением Англии), даже в период наивысшего расцвета наполеоновской империи «не считая мануфактур, работавших на военную промышленность… было мало крупных предприятий: на каждый цех в среднем приходилось около четырех рабочих» (Жан Тюлар. Наполеон. –  М.: Молодая гвардия, 1996 г.).
«Главную роль в американской промышленности играли хорошо оснащенные крупные предприятия, составлявшие в 1914 году всего 2,2% общего количества предприятий… [В начале ХХ века] почти 60% французских предприятий относилась к числу мелких, с числом рабочих не более 10 человек. Крупных предприятий с количеством рабочих более 500 человек было немного» (Мир в ХХ веке. Под ред. О.С. Сороко-Цюпы. – М.: Просвещение, 1996.).
«В США на долю 0,6% предприятий обрабатывающей промышленности приходится 29% всех занятых и 45% условно чистой продукции. ФРГ – на долю 1,2% всех предприятий приходится 38% рабочей силы и 41% продукции. Франция – соответственно 1% предприятий, 57% рабочей силы и 63% продукции. Япония – соответственно 1,4% предприятий, 24% всех занятых и 34% продукции» (Бор М.З. История мировой экономики – М.: Дело и Сервис, 1998).
Одним словом, исторически западная экономика выросла из малых предприятий и на их основе. Таким образом, исторически же был задан и дискретный (прерывистый) характер технологических циклов, на которых базируется промышленность стран Запада.
Что же касается экономики Советского Союза, то она формировалась прямо противоположным способом. Здесь сразу, буквально на пустом месте, создавалось крупное предприятие и вся технологическая цепочка, вплоть до добычи полезных ископаемых, т.е. промышленное производство бывшего СССР базировалось на жестких технологических циклах.
Если в западной экономике, базирующейся на дискретных технологических циклах, любое крупное предприятие обслуживают тысячи и десятки тысяч мелких и средних  субподрядчиков, то в экономике СССР каждое крупное предприятие было жестко связано в единый производственный комплекс с несколькими не менее крупными предприятиями, поставляющими промежуточную продукцию.
 В западной экономике малые и средние предприятия-субподрядчики – самостоятельные хозяйственные единицы, поставляющие свою продукцию на свободный рынок, где ее и приобретают заинтересованные контрагенты.
В советской экономике крупные предприятия, выпускающие промежуточную продукцию, специально создавались под головное предприятие, никакой другой потребитель для них в проекте вообще не предусматривался. И эту жесткую схему организации технологического процесса невозможно изменить никакими манипуляциями с изменением формы собственности. По большому счету, не в форме собственности тут дело.
В любой экономике существуют производства, базирующиеся как на жестких, так и на дискретных технологических циклах. Но соотношение между ними в разных экономиках разное. Экономика Советского Союза была единственной в мире экономикой, промышленное производство в которой практически полностью базировалась на жестких технологических циклах.
В жестких технологических циклах для мелких субподрядчиков попросту нет места. Они здесь излишни. Даже если удастся разбить такой цикл и вклинить в него два-три десятка мелких поставщиков промежуточной продукции, то какой в этом смысл? В дискретных технологических циклах крупные предприятия обслуживают тысячи и тысячи мелких субподрядчиков, у нас же если и удастся задействовать какой-то мизер малых предприятий, жесткость организации технологического процесса от этого не изменится.
Более того, жесткая организационная структура сама по себе отторгает все избыточное: всякого рода мелкие субподрядчики с их незначительным объемом производства здесь никому не нужны, с ними просто никто не захочет связываться.
Таким образом, мы имеем в своем распоряжении экономику, организация производственного процесса в которой абсолютно несхожа с западной. Однако наши «реформаторы» до сих пор игнорируют этот факт и все пытаются заставить нашу экономику работать на принципах, характерных для экономики стран Запада, упрямо отказываясь признавать или просто не понимая то, что их попытки уже давным-давно провалились, по той простой причине, что они заранее были обречены на провал.
К примеру, на Западе любой автомобильный завод занимается только сборкой комплектующих и производством 1-2 важнейших узлов. Все остальные компоненты поставляют субподрядчики – мелкие и средние – представляющие собой самостоятельные хозяйственные единицы и поставляющие свой товар на свободный рынок. И так, в целом, организована вся западная экономика. Например, германский концерн «Сименс» обслуживают 30 тыс. субподрядчиков, концерн «Крупп»  – 23 тыс.
Иное дело экономика бывшего СССР. Здесь производство и поставка комплектующих изделий –  дело небольшого количества крупных смежных предприятий, которые являются фактически монополистами: вся экономика тут изначально строилась так, чтобы не допустить возникновения избыточных и дублирующих деятельность друг друга предприятий (конкурентов). Головное и смежные предприятия здесь не являются самостоятельными хозяйственными единицами, а представляют собой единый производственный комплекс, отдельные элементы которого сами по себе никому не нужны, недееспособны и не имеют никакого значения друг без друга.
 Так, те же автозаводы в бывшем СССР сосредоточивали все виды производства. Даже детали для себя производили сами, и поэтому всегда были очень сложны в управлении и переналадке. Таково в целом технологическое устройство всей экономики бывшего СССР. А производства, базирующиеся на абсолютно разных технологических циклах, не могут работать на одних и тех же принципах, это давно уже следовало бы понять.
Что можно сказать о технологических циклах, как о факторе макроэкономическом? Наши «реформаторы» никогда об этом не задумывались, а следовало бы. Представим себе такую ситуацию. Американский менеджер получает задание увеличить выпуск продукции, допустим, вдвое. Реакция менеджера? Он радуется. Увеличивается выпуск – растут доходы фирмы, увеличивается его личное вознаграждение.
Другая ситуация. Советского директора завода вызывают в министерство и предлагают увеличить выпуск продукции, скажем, на 30%. Реакция директора? Он в отчаянии хватается за голову. Почему?
Перед американским менеджером и советским директором стоят принципиально различающиеся задачи. Для менеджера увеличение выпуска продукции означает прежде всего увеличение закупок комплектующих. В США это легко, там все опирается на малые  и средние предприятия, а число их избыточно, следовательно, избыточна и совокупная производственная мощность. Добавим, что каждое малое и среднее предприятие на Западе обладает некоторым резервом, иными словами, суммарная производственная мощность западной экономики огромна. Ее даже загрузить трудно. Например, по некоторым данным, в США от 8% до 30% оборудования, по разным отраслям, простаивает даже в период наивысшего подъема в экономике.
Но предположим, что на рынке нет необходимого количества комплектующих изделий, что тогда?  Не беда, закажем в Японии, или в Англии, или в Германии. Например, фирма «Боинг» 25 процентов комплектующих покупает в Японии. Китай продает комплектующих на 200 миллионов долларов в год.
«…Дочерние подразделения американских фирм со всего света поставляют в головные фирмы, расположенные в США, чрезвычайно дешевую продукцию… Аналог американской Силиконовой долины всего за несколько лет вырос в Малайзии, именно там производится чуть ли не половина выпускаемых в мире микросхем… При сборке «Ауди» и БМВ в Германии выполняются лишь завершающие операции, детали и целые узлы производятся в других странах» (Андрей Паршев. Почему Россия не Америка. –  М.: Форум, 2003 г.).
«Американцы, покупая новый телевизор или плейер… посылают доллары в Японию, Корею, Малайзию или еще куда-нибудь… Машина или компьютер могут быть сделаны в четырех странах, а монтироваться в пятой» (Тоффлер Э. Третья волна. Пер. с англ. –  М.: АСТ, 2002.).
 А если производственных мощностей не хватает? Прикупим еще два-три завода. А если не хватает рабочих рук?  Наймем еще, есть же рынок труда. А если ощущается нехватка средств? Возьмем ссуду в банке. Короче говоря, для американского менеджера увеличение выпуска продукции означает в первую очередь увеличение числа финансовых операций, – задача, в общем-то, примитивная, легко решаемая в считанные недели или месяцы.
Что же касается советского директора, то для него, из-за жесткой организации технологического процесса, сколько-нибудь серьезное увеличение выпуска продукции означает перестройку всей отрасли сверху донизу, а это уже дело тяжелое даже при избыточном финансировании. Именно поэтому директор и хватается за голову.
В действительности же директор сталкивается с необходимостью перестройки не только своей отрасли, но и ряда смежных отраслей, а это дело еще более тяжелое, на это уходят годы и еще годы ходят на то, чтобы наладить в ходе такой перестройки внутри- и межотраслевую кооперацию так, чтобы обеспечить бесперебойный выпуск продукции. Почему? Да именно потому, что в экономике, структурированной «по-советски», отраслевая структура жестко выстроена по принципу «один к одному»: под крупное головное предприятие – ряд не менее крупных субподрядных производств.
И производитель конечной продукции, и производители комплектующих рассчитаны на вполне определенный объем выпуска, но не более того. Так заложено в проекте. Как только проектная мощность достигнута, дальнейший рост возможен только за счет  резервов. Когда производственные резервы исчерпаны, всякий рост прекращается, несмотря ни на какое давление платежеспособного спроса.
Любой опытный хозяйственник подтвердит, что в последние двадцать лет существования Советского Союза рост промышленного производства в нем достигался почти исключительно за счет ввода в строй новых мощностей.
Поэтому на возрастание потребительского спроса советское предприятие просто не станет реагировать, в лучшем случае (а для потребителей, в худшем) повысит цены до уровня, при котором сохраняется прежний объем продаж. Иными словами, если экономика западного типа в ответ на увеличение спроса стремится увеличивать производство, оставляя без изменения цены, то экономика советского типа, наоборот, увеличивает цены, оставляя без изменения производство – так заложено в ее структуре.
При советской системе эту проблему удавалось решать: уровень цен регулировался государством, а физическое расширение отраслей (капиталовложения в них) делались в плановом порядке и на основе безналичных денег, которые были даже и не деньгами вовсе, а счетными единицами, посредством которых производилось распределение материальных ресурсов. Межотраслевая координация обеспечивалась плановыми органами.
Это может не лучший и не самый эффективный способ управления экономикой, но если производство базируется на жестких технологических циклах – единственно возможный. Провалившаяся попытка увеличить объем производства в экономике посредством отмены планирования, введения самоуправления и отказа контроля за ценообразованием (т.е. попытка внедрить методы, характерные для экономики, которая базируется на дискретных технологических циклах) привела к тому, что экономика потеряла всякую управляемость вообще, а заложенные в ее базовые технологии тенденции – к застою в производстве, взвинчиванию цен и, как следствие, сужению рынка, падению доходов и новому витку цен и падению производства, получили свободу и заработали в полную силу.
Вывод ясен: от отраслевого планирования и госконтроля за ценообразованием мы отказались раньше, чем достигли той степени развития, при которой действительно можем себе это позволить.
Может и не самым эффективным образом, но советская система управления экономикой все же позволяла обеспечивать рост промышленного производства. Раздробив же на автономные части советскую экономику, «реформаторы» вообще лишили ее всякой способности к росту.
В отличие от экономик стран Запада, где каждое предприятие может самостоятельно решать свои проблемы, в советской экономике проблемы каждого отдельного предприятия, как правило, могут быть решены как минимум только на уровне всей отрасли, а чаще на том уровне, на котором обеспечивается координация взаимодействия нескольких смежных отраслей. Именно такой возможности решать свои проблемы наши предприятия сейчас лишены. Это тупик и для предприятий, и для экономики в целом.
Жесткая структура советской экономической системы к концу 70-х годов приблизилась к исчерпанию своих потенций. К тому же система управления ею, сложившаяся еще в 30-50-е годы, стала входить в противоречие с разросшимся и усложнившимся экономическим организмом. Это и был так называемый «застой», в борьбе с которым «реформаторы» разнесли вдребезги целую державу.
Застой-то, конечно, был, но проблема в том, что он так и не был объяснен теоретически ни тогда, ни сейчас. А в действительности «застой» не представлял из себя ничего страшного и означал всего лишь, что те резервы и потенции, которые были заложены в советскую экономику в 30-50-е годы, к середине 70-х оказались почти исчерпаны.
Следовало снизить требования к экономике, ограничить планирование, начать реструктуризацию, перевести часть государственного сектора в частный и т.д. Вместо этого требования к экономике были не снижены, а повышены (так называемая «интенсификация»), что только обострило все проблемы.
4. Конкуренция и ценовая политика
Переходим, наконец, к последнему вопросу, который предполагалось рассмотреть в настоящем обзоре. Это проблема ценовой политики и монополизма.
Стандартный рецепт монетаристов: цены надо либерализовать, а рынок их сам выровняет до оптимальных и наступит макроэкономическая стабилизация. Именно так у нас и стали действовать, в соответствии с рекомендациями МВФ. Но позвольте спросить, а каким образом рынку удается оптимизировать цены, посредством какого механизма? Ответ известен: этот механизм – конкуренция. Производитель не может поднимать цены выше, чем конкуренты, он разорится в этом случае.
За поддержанием конкуренции на Западе следят очень строго, всякого рода сговоры по ценовой политике преследуются законом (антитрестовское законодательство и т.п.), в целях сохранения конкуренции не останавливаются даже перед искусственным дроблением корпораций в результате решения суда. Там же, где конкуренция исключена (в случаях с естественными монополиями), вмешивается государство, законодательно устанавливая потолок цен, либо ограничивая выпуск продукции.
Либерализация в модели западной экономики, конечно, ведет к оптимизации цен: рынок перенасыщен производителями, в любой отрасли работают десятки, сотни, тысячи и десятки тысяч предприятий, выпускающих однородную продукцию, конкуренция высока… Вопрос, однако, в том, как обстоят дела с конкуренцией у нас?
Напомним, что экономика Советского Союза строилась фактически с нуля, сразу по всем направлениям, в кратчайшие сроки и в условиях отсутствия или нехватки буквально всего: сырья, оборудования, электростанций, угольных шахт, железных дорог, производственных мощностей и прочего. В те годы, когда закладывались основы советской экономики, отсутствовали целые отрасли. В таких критических условиях было жизненно важно не допустить перерасхода сырьевых и иных ресурсов, иными словами, важно было не допустить возникновения конкуренции, т.к. при наличии в экономике огромной массы дублирующих друг друга избыточных производств потребность в ресурсном обеспечении, энергоносителях и в рабочей силе всегда резко повышена.
Поэтому советская экономика по необходимости строилась так, чтобы дублирующие деятельность друг друга (т.е. конкурирующие) предприятия или вообще отсутствовали, либо число их было сведено к минимуму. Да, в общем-то, и не было возможности создать какую-то другую экономику – на это не было ни сил, ни ресурсов, ни средств. Какая экономика получалась  –  такую и построили. В результате, здесь если создавалось предприятие, то сразу с таким расчетом, чтобы обеспечить его продукцией всю страну. А если предприятие могло обеспечить своей продукцией только один регион, то другое такое же строилось уже совсем в другом регионе, так, чтобы их деятельность не перекрещивалась. А если для обеспечения потребностей какой-либо отрасли требовалось, скажем, пять предприятий, то и строили ровно пять, а не шесть и не восемь.
По своему предназначению предприятия в СССР подразделялись на: предприятия союзного значения; предприятия республиканского значения; предприятия областного масштаба; районного масштаба; городского и т.д. Такая градация реально отражала то место, которое каждое предприятие занимало в экономике страны.
В основу организационной структуры советской экономики был заложен принцип «один к одному» как по горизонтали (выпуск конечной продукции), так и по вертикали (выпуск промежуточной продукции); старались построить ровно столько предприятий, сколько нужно, и ни одним больше. Каков был результат?
В «Исследовании советской экономики», изданном МВФ вместе со Всемирным банком, ОЭСР и ЕБРР в 1990 г. и составляющем три тома (1200 стр.) указывается, что 40% всего промышленного выпуска в СССР производится единичными предприятиями (100%-ными монополистами), а всего советская экономика монополизирована более чем на 80% (с учетом регионального монополизма). Это совершенно исключительная степень монополизма, таких экономик еще просто в истории не существовало.
Что должно произойти в такой экономике, если либерализовать цены? Конкуренции не возникнет – ей тут просто неоткуда взяться. Стабилизации тоже не произойдет, наоборот, сразу начнется стремительный рост цен и падение производства, что провоцирует новый рост цен. Ошибка «реформаторов» была в том, что они наивно решили, будто производитель при любых условиях заинтересован в наращивании выпуска продукции.
В действительности же в рыночных условиях цель производителя не увеличение выпуска продукции, а увеличение прибыли. А прибыль можно увеличивать по-разному. Там, где есть конкуренция, нельзя поднимать цену, приходится извлекать прибыль, наращивая выпуск продукции. А вот если конкуренции нет, то производитель начинает взвинчивать цены и сворачивать производство.
Поступая так, он убивает сразу двух зайцев. Беспрерывно повышая цены, он тем самым увеличивает свою прибыль. А сворачивая объем выпуска он уменьшает затраты на издержки производства и опять-таки увеличивает прибыль. Как видим, монополизированная экономика при отсутствии контроля за ценообразованием сразу получает мощный импульс к росту цен и падению производства.
Трагикомичность ситуации здесь в следующем: «реформаторы», пытаясь заинтересовать предприятия в том, чтобы производить как можно больше, ухитрились заинтересовать их в том, чтобы производить как можно меньше! Российский экономист профессор Л. В. Перламутров указывает, что когда в России в 1992 г. цены были либерализованы, то производство потребительских товаров упало сразу на 40%, а предприятия при этом увеличили свою прибыль в 8 раз! И это всего за один год. Точно такая картина наблюдалась во всех странах СНГ. В экономике, структурированной «по-советски» иначе и быть не могло – это естественное поведение данной системы в условиях либерализации цен. Просчитать такую реакцию нашей экономики на принимаемые меры «реформаторы» не сумели. А ведь сделать это было несложно.
После либерализации советской экономики спад производства в ней и рост цен начались как по горизонтали, так и по вертикали, поскольку производство комплектующих у нас тоже монополизировано. Предоставление хозяйственной самостоятельности субподрядным предприятиям многократно увеличило количество очагов роста цен. Население стало стремительно нищать, производители-монополисты и разного рода посредники стали еще более стремительно обогащаться, цены пустились в галоп, а экономика затрещала по всем швам и начался невиданный хаос.
Пытаясь хоть как-то выровнять ситуацию «реформаторы» все больше и больше увеличивали эмиссию и тем самым все сильней и сильней раскручивали разрушительные процессы, которые сами же и породили. Наконец, в какой-то момент они поняли, что хотя «процесс пошел», но он почему-то пошел совсем в другую сторону, спохватились и стали проводить жесткую монетарную политику. Цены остановились. А из экономики исчезли деньги…
«Фатальная «ошибка» была сделана – в этом гайдаровцы правы – действительно, при Горбачеве, по-моему, в 1987 году. Было выпущено постановление о госпредприятии, которое в корне меняло принципы денежного оборота в стране. По тексту постановления было разбросано несколько положений, которые при  выстраивании в логическую цепочку давали следующее: предприятия получали право часть безналичной прибыли перечислять в фонд материального поощрения и обналичивать. Безналичная прибыль никогда не обеспечивалась потребительскими товарами, и безналичные деньги, хлынув на товарный рынок, катастрофически раздули денежную массу. Товар исчез…» (Паршев А.П. Почему Россия не Америка –  М.: Форум,  2003.).
Ну, а причины, по которым в экономике бывшего СССР не хватает и не может хватать реальных, обеспеченных товарной массой денег уже указывались выше, нет необходимости их излагать заново.
Вновь повторяем наш тезис: нам необходимо жестко разделить финансовую сферу на наличную и безналичную сферы обращения и усиливать государственный контроль над ценами там, где это необходимо.
5. Провал «реформ»
Теперь мы можем, наконец, ответить на главный интересующий нас вопрос: почему же, все-таки, провалились рыночные реформы на всем постсоветском пространстве? В старом анекдоте говорится: вскрытие показало, что смерть наступила в результате вскрытия. Перефразируя можно сказать: крах реформ наступил в результате «реформ». Иначе говоря, «реформы» провалились по той простой причине, что они вообще были нереальны.
Все, что происходило в экономике стран СНГ и выдавалось за реформы, в действительности реформами не являлось. Экономические реформы – это осуществление значительных преобразований, ведущих к позитивным качественным изменениям в экономике. Иначе говоря, реформы – это изменения к лучшему. Мы же имеем развал, который не только не дал ничего позитивного, но даже поставил под угрозу само выживание населения. Это не реформы, а провал, точнее даже, катастрофа.
Таким образом,
 – бездумно скопированная с западного образца финансовая система сделала недееспособной нашу экономику и развалила производство;
 – еще более бездумно скопированная с западного же образца банковская система усугубила ситуацию и обескровила реальный сектор экономики;
 –  либерализация и отмена контроля за  ценообразованием породили хаос;
 – жесткая монетарная политика сжала денежную массу до такой степени, что в экономике возродились средневековые отношения: вместо торговли за деньги – натуральный обмен;
 – непродуманная и зачастую бессмысленная приватизация привела к потере контроля над экономикой.
А самоустранившись из хозяйственной жизни правительство, похоже, махнуло на все рукой. Могли ли подобные «реформы» не развалить экономику?
Методы экономического регулирования, которые пытаются осуществлять наши властные структуры, являются методами, характерными для стран Запада, выработанные (в основном, эмпирически) на Западе и адаптированные к реалиям и потребностям реальной, а не абстрактной западной экономики, не к той экономике, которая описана в учебниках. Для того, чтобы применять эти методы надо иметь в своем распоряжении и экономику, структурированную аналогично западной, или, по крайней мере, не слишком отличающуюся от нее.
Однако даже простое сопоставление западной и советской экономик показывает, что их структурные характеристики являются несовместимыми и даже взаимоисключающими, – они антиподы.
  Западную (рыночную) экономику характеризует конкуренция, опора на дискретные технологические циклы, равновесие между товарной и денежной массой, базирование на потребительском секторе.
Такая экономическая структура – продукт многовекового эволюционного развития западной экономики.
Что же касается экономики бывшего СССР, то она создавалась одним рывком, чуть ли не на пустом месте, в плановом порядке, в экстремальных условиях и история ее насчитывает всего несколько десятилетий.
Экономика бывшего СССР (нерыночная экономика) выстроена по принципу «один к одному» как по горизонтали, так и по вертикали, возможности для конкуренции здесь невелики либо вообще отсутствуют, она базируется на жестких технологических циклах, потребительский сектор имеет тут не доминирующий, а подчиненный характер и несбалансирован с остальными секторами экономики, равновесие между товарной и денежной массой в этой экономике не возникает в силу структурных диспропорций.
Что общего имеют эти два типа экономики между собой? Ничего! Каким же образом можно иметь экономическую систему, структурированную «как у нас», а управлять «как у них»? Загадка века.
Резюме
Подводя итоги, просуммируем и обобщим некоторые, изложенные выше, концептуальные соображения по поводу того, как в действительности должны выглядеть экономические реформы в странах СНГ.
Прежде всего, взятый властями курс на создание «рыночной экономики» должен быть выброшен на свалку нашей истории как нереальный. Нам необходимо принять следующие меры:
– стратегической целью поставить создание не рыночной, а смешанной (двухсекторной) экономики, в которой рыночный (коммерческий) и государственный (плановый, регулируемый) сектора будут представлены равноправно, дополнять друг друга и взаимодействовать;
–  следует в кратчайшие сроки осуществить комплекс мер, которые позволят восстановить дееспособность нашей экономической системы: реорганизовать финансовую систему и привести ее в соответствие со структурными  характеристиками нашей экономики; сектор, работающий на основе безналичного обращения должен быть жестко отделен от сектора, работающего на базе реальных, обеспеченных товарной массой денег, который со временем будет расширяться. Если мы реорганизуем финансовую систему и приведем ее в соответствие со структурными особенностями нашей экономики, то сама потребность в реальных, обеспеченных товарной массой деньгах сразу снизится во много раз. Это позволит резко снизить налоги на предпринимательство, в некоторых случаях даже до нуля, позволит восстановить социальную сферу, позволит регулярно выплачивать зарплату и пенсии, позволит создать работающий денежный оборот, наконец, создаст условия для роста реального производства;
– двухуровневая банковская система должна быть реорганизована, как несоответствующая структуре нашей экономики. Должен быть выделен сектор экономики, обслуживанием которого занимаются коммерческие банки и сектор экономики, обслуживание которого –  сфера ответственности государства; необходимо сформировать специализированные государственные структуры, занимающиеся обслуживанием госсектора;
– государство не должно самоустраняться от контроля за ценообразованием; в целом ряде отраслей госконтроль за ценами должен быть восстановлен, иначе роста цен и финансового хаоса не избежать. Ни в одной экономике не бывает свободных цен как таковых, цены всегда регулируются. Но вот сами регуляторы бывают разными. На Западе в качестве фактора, оптимизирующего уровень цен, выступает конкуренция, там же где конкуренции нет, цены должно регулировать государство.
Без принятия этих мер, мы не сможем ни решить проблему нехватки денег в экономике, ни снизить финансовое давление на предпринимателей, ни поднять отечественного производителя, ни сверстать работающий бюджет, ни создать условия для роста реального производства, ни остановить общий развал экономики и государства, ни облегчить жизнь миллионам наших соотечественников, без принятия этих мер мы не сможем вообще ничего.
Порядок, последовательность этих мер, механизм их реализации и степень охвата ими экономики должны быть разработаны в ходе специально проведенных исследований. Не хаотический и бездумный «бросок в рынок», а научно обоснованные, тщательно выверенные и взвешенные рекомендации должны стать теоретической базой экономической реформы.
Часть II
Экономические реформы и системный подход 
1. Что такое рыночная экономика? 
Что такое рыночная экономика? Что такое рынок? Что такое рыночные отношения? Какие отношения считать рыночными, а какие не рыночными? Чем отличается рынок от не-рынка? Какую экономику считать рыночной, а какую нет? По каким признакам можно отличить рыночную экономику от экономики нерыночной?
 Как ни странно, но во всей  мировой экономической науке не только нет ответа на эти вопросы, но даже сами эти вопросы никто не ставил. В результате такого, явно ненормального, положения дел наши «реформаторы» «строят рыночную экономику», не имея никакого понятия, что же это такое. Но как можно строить какую-то «рыночную экономику», и при этом не иметь ни малейшего представления, что это такое, как она выглядит и на что она похожа? Не имея четко обозначенной цели невозможно ни достичь ее, ни даже осмыслить, насколько она вообще достижима.
 Поэтому представляется, что прежде чем приступить к реформированию нашей экономики, необходимо предварительно определиться с основными понятиями, чтобы не получилось так, что желая построить одно, мы в действительности создадим нечто прямо противоположное.
Возьмем, к примеру, такое вроде бы привычное сейчас понятие как «рынок». Что оно означает? Что есть рынок и что не есть рынок? Что считать рынком, а что –  нет? Как мы можем построить этот самый рынок, если даже не можем сказать, как он выглядит и чем он отличается от не-рынка? А на сегодняшний день в экономической науке определения понятия рынка нет. Точнее, какие-то определения этого понятия есть, но все они по существу определениями не являются.
Определить предмет  – значит, указать на совокупность существенных признаков, отличающих его от других предметов, так написано в любом учебнике логики.
Например, если мы определяем квадрат как равносторонний четырехугольник, все углы которого прямые, а трапецию как четырехугольник, две стороны которого параллельны, а две другие не параллельны, то тем самым мы указываем на те существенные признаки, благодаря которым мы можем отличить квадрат от трапеции и от других геометрических фигур. Пользуясь ясным определением, мы можем начертить квадрат или трапецию, в зависимости от наших целей, а не круг или треугольник.
Что же касается рынка, то более или менее четкого определения этого понятия нет, соответственно, нет и ясного определения рыночной экономики. На Западе, например, выражение «рыночная экономика» используют просто в качестве синонима понятия «капитализм». Но и само понятие «капитализм», между прочим, четкого определения не имеет, на это еще в XIX-м веке обратили внимание.
Такое положение допустимо на Западе, где экономика и так функционирует в условиях рынка и нет необходимости специально уточнять, что же он из себя представляет. Так, для того, чтобы дышать воздухом, вовсе не обязательно знать его химический состав. Однако что касается нас, то раз уж мы вроде бы задались целью непременно построить некую «рыночную экономику», нам необходимо точно определиться: что же такое рыночная экономика и чем она отличается от нерыночной экономики? Что такое рынок и чем он отличается от не-рынка? Что такое рыночные отношения  и чем они отличаются от нерыночных отношений? Какую экономику считать рыночной, а какую нет?  Именно с этого и надо было начинать много лет назад.
В одном справочнике дается такое определение: «рынок – это экономическая категория  товарного производства в обращении, связанная с системой экономических отношений, обусловленных способом материального производства». Что можно понять из этого «определения»?
 В другом справочнике рынок определяется как «система экономических отношений, складывающихся в процессе производства, обращения и распределения товаров, а также движения денежных средств, для которых характерна свобода в выборе покупателей и продавцов». Прямо скажем, невразумительно.
Существует и такое определение рынка: «наименование группы потребителей, объединенных географическим положением или потребностями, порождающими спрос» (Бенгт Карлоф. «Деловая стратегия»). И даже такое: «Рынок – любое взаимодействие, в которое вступают люди для осуществления торговли друг с другом» (Эдвин Дж. Долан. «Микроэкономика»).
Можно ли «построить рынок», пользуясь этими и множеством им подобных «определениями» рынка? А других определений просто нет. Все имеющиеся на сегодняшний день «определения» рынка ничего не проясняют в его сущности, но при этом все запутывают. В результате в понятие «рынок» загоняется все что угодно, даже полное разрушение экономики. И следует признать, что имеющиеся «определения» рынка позволяют сделать это. Факт печальный. Так что же такое рынок? И что такое рыночная экономика? И какие отношения считать рыночными, а какие нет?
Наши «реформаторы» никогда не удосуживались дать определение рынку, но настаивают на том, что для того, чтобы получить рыночную экономику необходимо отменить планирование и позволить предприятиям реализовывать продукцию по свободным ценам. Иными словами, под рыночной экономикой они понимают просто-напросто товарно-денежную экономику, соответственно, под рыночными отношениями понимают отношения товарно-денежного обмена.
Это заблуждение. Товарно-денежные отношения, т.е. отношения, при которых перемещение материального продукта (товара) происходит посредством обмена товара на деньги, еще не являются признаком рынка. Рынок возможен вообще без денег, например, натуральный рынок, характерный для раннего феодализма, когда товар обменивался на товар без участия денежных знаков. Да и в современной экономике бартер занимает определенное и не такое уж малое место.
Итак, товарно-денежные отношения еще не являются признаком рынка, хотя и могут быть присущи ему. Как же его определить?
Прежде всего следует заметить, что необходимости дать определение рынку и рыночной экономике не возникало потому, что до возникновения Советского Союза никакой другой экономики, альтернативной рыночной, просто не существовало. (Разумеется, мы исключаем из нашего анализа экономики промышленно слаборазвитых аграрных обществ, они к нашей теме отношения не имеют, а под рыночной экономикой, напомним, понимаем модель экономики современного Запада.)
Что же касается СССР, то первые руководители государства создали в нем вполне оригинальную и дееспособную экономическую систему, принципиально отличающуюся от рыночной. Однако сами они созданную ими экономическую систему не понимали и назвали ее «социализмом».
Почему экономическая система, созданная в СССР, была названа именно «социализмом», а не как-то иначе? Дело в том, что, во-первых, обоснование состоятельности советской экономической системы изначально было идеологическим, а не научным. А во-вторых, в те годы, когда создавалась советская экономика, еще не существовали научные методы, используя которые мы сейчас можем осмыслить тот тип экономики, который был создан в Советском Союзе.
Не имея в руках надлежащего научного инструментария, руководители СССР по необходимости были вынуждены подыскивать идеологические аргументы для обоснования состоятельности своей экономической системы и приписали все ее преимущества преимуществам советского социального строя.  В свою очередь идейные противники СССР объявили все недостатки советской экономической системы именно следствием советского социального строя. От науки утверждения и первых и вторых были весьма далеки. Борьба шла в сфере идеологии.
Когда же после распада Советского Союза перед реформаторами» экономик новоиспеченных независимых государств встала проблема выбора, каким путем идти дальше, они даже не стали анализировать свою экономику с целью изучить ее возможности, а только начали пытаться изображать из себя Запад. Достижения западной экономической науки были ими восприняты некритически, западный опыт был заимствован бездумно, что привело к результатам погромным.
Сейчас, однако, в нашем распоряжении есть методы, применяя которые мы можем определить, что же такое рынок и рыночная экономика, выяснить, что такое рыночные отношения и осмыслить, чем отличается рынок от не-рынка. Речь идет о системном подходе.
По поводу системного подхода мы можем сказать следующее. Понятие системы относится к числу наиболее широко распространенных в научном обиходе. Оно встречается почти во всех основных отраслях знания. Тем не менее, даже и в научных кругах не часто встречаются люди, ясно понимающие, что следует понимать под системным подходом. Поэтому представляется необходимым сначала прояснить существо вопроса.
История создания системного подхода, вкратце, такова. В 1937 году в Чикаго проходил международный философский семинар. На этом семинаре выступил австрийский биолог Людвиг фон Берталанфи и предложил «теорию открытых систем и состояний подвижного равновесия, которая по существу является расширением обычной физической химии, кинетики и термодинамики» (Берталанфи Л. Общая теория систем – критический обзор.  – В кн.: Общая теория систем. М.: Мир, 1966.).
В то время Берталанфи никто не понял. Раздосадованный, он вернулся в Вену, «спрятал свои записи в ящик стола» и отправился на войну. После войны Берталанфи продолжил свои изыскания. В 1949 году, он эмигрировал в США, где «нашел уже совсем другой интеллектуальный климат»: бурно развивалась новая наука кибернетика, теория информации, теория управления и т.д. В этой новой среде идеи Берталанфи были быстро поняты  и приняты.
В 1954 г. Людвиг фон Берталанфи стал одним из инициаторов создания «Общества исследований в области общей теории систем», в 1956 г. стал редактором научного ежегодника «Общие системы» и, наконец, в 1968 г. опубликовал обобщающую работу «Общая теория систем. Основания, развитие, применение».
Общая теория систем, основоположником которой по праву считается Людвиг фон Берталанфи, является конкретизацией и логико-методологическим выражением принципов  и методов системного подхода. Не подменяя специальные системные теории и концепции, она формирует общие методологические принципы системного исследования.
При системном подходе в качестве объекта исследуются не отдельные предметы, а системы. Что же такое система? В общем случае систему понимают как некое множество элементов, объединенных связями. При этом система приобретает новые свойства, которыми сами ее элементы по отдельности не обладают.
Скажем, почве присущи одни свойства, а растениям – другие. Но система «пшеничное поле» приобретает особые свойства,  которыми не обладают сами по себе ни почва, ни растения. И система «общество» имеет совсем другие свойства, чем каждый человек в отдельности. И система «экономика» обладает свойствами, которыми не обладают сами по себе составляющие ее предприятия, объекты инфраструктуры и люди с их трудовой деятельностью и покупательской способностью.
 (Для того чтобы убедиться, что экономика действительно является системой, достаточно поставить вопрос так: представляет ли собой экономика некое множество элементов, объединенных связями? Ответ очевиден. Таким образом, мы можем констатировать, что понятие «экономика», с точки зрения системного подхода, тождественно понятию «экономическая система».)
Как выяснилось, системы имеющие сходные характеристики имеют и сходные свойства, вне зависимости от того, являются ли они материальными или абстрактными. Американские исследователи в области общей теории систем А. Холл и Р. Фейджин пишут: «…телефонные переговоры, радиоактивные распады и столкновения частиц, рассмотренные как случайные во времени процессы, имеют одинаковое абстрактное выражение и их можно изучать с помощью одной и той же математической модели. Не удивительно поэтому, что свойства, выявленные при изучении газов с диффузией, полезны при анализе линий ожидания телефонных переговоров и наоборот» (Общая теория систем. –   М.: Мир, 1966).
  Использование системного подхода позволяет решить ряд проблем, которые ранее были трудноразрешимыми ввиду большой сложности исследуемых объектов. В этом случае система изучается как единое целое, без расчленения ее на отдельные элементы и подсистемы. Появляется возможность анализировать и прогнозировать поведение систем высокой степени сложности, абстрагируясь от того, что конкретно представляют из себя и как себя ведут отдельные элементы системы. Поэтому системный подход находит все более и более широкое применение в математике, физике, химии, философии, экономике, психологии, лингвистике, биологии… область его применения кажется безграничной.
«Системный подход целесообразен тогда, когда приходится иметь дело с взаимодействием большого числа переменных факторов, для которых невозможно или слишком сложно проследить точными методами результат совокупного действия и установить какие-то общие правила для этого» (А.А. Зиновьев).
Какие бывают системы? Системы можно различать по степени сложности, их подразделяют на открытые и замкнутые, материальные и абстрактные, органические и неорганические, в общем, классифицировать их можно по разным признакам. Кстати говоря, практически любая система может быть рассмотрена как элемент системы более высокого порядка, в то же время ее элементы могут быть рассматриваемы как системы более низкого порядка (подсистемы). Нас в данном случае интересует только одна характеристика систем: степень жесткости.
В науке принято деление систем на два идеальных типа: жесткие, по Малиновскому, «жесткосопряженные» (Малиновский А.А. Общие вопросы строения систем и их значение для биологии. – В кн.: Проблемы методологии системного исследования. М., 1970.),  и корпускулярные или дискретные, иначе говоря, гибкие.
В жестких системах все части (элементы) подогнаны друг к другу так, что для нормального функционирования системы необходимо их одновременное существование и одновременная работа.
В дискретных (корпускулярных, гибких) системах элементы взаимодействуют свободно, легко заменяются на аналогичные, причем система не теряет работоспособности, и возможна даже утрата части элементов с последующим их восстановлением.
В гибкой системе связи между элементами не обязательно постоянны, они легко прерываются  и меняются на другие, образуя все новые и новые внутрисистемные комбинации, и это никак не сказывается на эффективности и жизнеспособности системы.
В жесткой системе каждый элемент находится на своем, строго определенном, месте  и выполняет строго определенную функцию. Здесь рекомбинация элементов либо исключена, либо крайне затруднена.
Гибкая система легко может увеличить или уменьшить число элементов, сохраняя при этом все свои основные свойства.
 Жесткая система отторгает избыточные элементы структуры, а утрата хотя бы одного элемента либо скажется на ее дееспособности, либо сделает недееспособной вообще.
Гибкая система быстро адаптируется к меняющимся условиям, производя перестройку элементов.
Адаптивные возможности жесткой системы невелики либо вообще отсутствуют.
В реальности, однако, приходится иметь дело не с жесткими и гибкими системами, а с системами с той или иной степенью жесткости.
Примером жесткой системы может служить автомобиль. В автомобиле все части подогнаны друг к другу по принципу «один к одному», элементы, дублирующие деятельность друг друга, отсутствуют: пятое колесо будет ему только мешать, так же как второй карбюратор или второй мотор – их даже поставить некуда (лишний элемент структуры), утрата хотя бы одного колеса или свечи зажигания (элемента системы) лишит его способности к передвижению, а ездить он может только если колеса, мотор и рулевое управление работают одновременно, согласованно и во вполне определенном режиме.
Автомобиль, колеса которого движутся с разной скоростью, недееспособен. Автомобиль, каждое колесо которого само будет решать, куда ему ехать, недееспособен. Автомобиль, у которого колеса едут в одну сторону, а рулевое колесо вращается в другую, недееспособен. Автомобиль, мотор которого сам решает, когда ему включаться, а когда нет, недееспособен.
Такая жесткая система, как автомобиль, может нормально функционировать только в том случае, когда все его элементы работают в соответствии с интересами системы как целого, а не исходя из каких-то своих собственных планов. Противоречие между интересами части и целого здесь должно решаться в пользу целого.
В качестве примера гибкой системы можно привести роту солдат. Рота представляет собой армейское подразделение для выполнения каких-то задач. Причем задачи могут быть самыми разными, не только военными. Рота может построиться в колонну, перестроиться в шеренгу, выстроиться в каре, рассыпаться  и собраться в другом месте и при всех этих перестроениях характеристики ее сохраняются.
Для выполнения боевой задачи может быть привлечена вся рота или только часть ее. Разным взводам могут быть поставлены разные задачи. Подразделения роты взаимозаменяемы. Рота может значительно увеличивать или сокращать свой состав, оставаясь при этом сама собой, хотя тут есть и свои пределы: рота, увеличенная до размеров полка, приобретет свойства полка, а сокращенная до размеров взвода потеряет свойства роты.
Отдельные элементы здесь не имеют такого значения, как в жесткой системе. Управление здесь не прямое, а опосредованное: ротный командир передает команду командирам взводов, те – командирам отделений, а в бою, в конечном итоге, каждый солдат решает свою задачу самостоятельно. Прямое управление здесь неэффективно и едва ли возможно: не может ротный командир командовать  отдельно каждым солдатом. Потеряв в бою командира (управление) рота не теряет боеспособности – отдельные ее подразделения самоорганизуются и наладят взаимодействие, во всяком случае, они могут сделать это, в отличие от автомобиля (жесткой системы), который при разрушении системы управления становится недееспособным.
Однако нельзя сказать, что гибкая система «лучше» жесткой, у каждой есть свои преимущества и свои недостатки. Что будет преобладать –  преимущества или недостатки –  зависит от конкретных обстоятельств.
Понятие «экономика» (экономическая система) не имеет формализованного определения, но, в общем, экономику можно понимать как характерную для данной страны сумму производств, выпускающих какую-то продукцию для личного потребления людей или иных целей, с объединяющими эти производства инфраструктурными и иными связями, с обслуживающими производствами и находящимися во взаимодействии друг с другом и/или с предприятиями или экономическими контрагентами других стран (остенсивное определение).
Такое понимание экономики, конечно, не является исчерпывающим в силу того, что понятие «экономика» вообще является трудно определимым, но мы можем отталкиваться от него, чтобы классифицировать различные типы экономик.
Под Западом в широком экономическом смысле условимся понимать страны Западной Европы, США, Канаду, Южную Африку, Австралию, Новую Зеландию, Южную Корею, Тайвань и Японию. (Можно включить в этот список и некоторые другие страны, но для наших целей это было бы излишней детализацией, не имеющей принципиального значения.) Экономики этих стран взаимосвязаны и составляют единый комплекс (систему более высокого порядка, чем отдельные национальные экономики).
Критерий, по которому можно выделить эти страны в отдельную систему, приведен в следующей далее по тексту в табл. 2 «Удельный вес экономически развитых капиталистических стран в потреблении основных видов минерального сырья». В ней четко показано, что узкая группа наиболее промышленно развитых стран, в которых проживает всего 17,4% населения Земли, потребляет свыше 80%, а то и свыше 90% основных видов всего сырья, добываемого на планете. Это резко делит мир на группу стран, которую мы условно называем «Запад» и все остальное человечество. Конечно, можно дополнить этот критерий и другими параметрами, но для наших целей хватит одного этого. Чрезмерная детализация отнюдь не способствует общему пониманию проблемы. Желающие же рассмотреть этот вопрос более подробно всегда могут обратиться к соответствующей специальной литературе.
Национальные экономики (подсистемы системы) могут сильно различаться между собой (несопоставимы, например, экономики США и Норвегии), но в целом они являются элементами одной системы. Поэтому экономику бывшего СССР следует сравнивать не с экономикой США, Германии, Франции, Лихтенштейна или Андорры, а со всей экономикой Запада как единого экономического комплекса.
Примем экономику современного Запада за рыночную, а экономику бывшего СССР за нерыночную и сопоставим их. Как указывалось, западная (рыночная) экономика базируется на потребительском секторе, ее характеризует наличие огромного числа дублирующих друг друга (конкурирующих) предприятий, избыточная суммарная производственная мощность, дискретные технологические циклы.
Экономика бывшего СССР (нерыночная экономика) структурирована так, что потребительский сектор играет здесь не доминирующую, а подчиненную роль, в ее основу заложены жесткие технологические циклы, она выстроена по принципу «один к одному» как по горизонтали (производство конечной продукции), так и по вертикали (производство промежуточной продукции), дублирующих производств нет, либо число их невелико, адаптивные возможности ограничены, отдельные элементы малоподвижны.
Что можно сказать, сравнивая эти два типа экономики? Нет никаких сомнений в том, что западная экономика, которую мы условились считать рыночной, –  это гибкая система, а экономика бывшего СССР (нерыночная экономика) – система жесткая. И различия между ними являются принципиальными.
Итак, первое обобщение. Рыночная (западная) экономика – это понятие не конкретное, а условное, под которым следует понимать, прежде всего, гибкую (дискретную, корпускулярную) экономическую систему, в то время как нерыночная экономика  (экономика бывшего СССР)  – система жесткая. Различия между этими системами не сводится к наличию или отсутствию отношений товарно-денежного обмена, оно гораздо глубже и заключается в различиях в их структуре.
Гибкая экономическая система обладает иными свойствами, чем система жесткая, пусть даже в ней и существуют  товарно-денежные отношения. Товарно-денежная экономика еще не равна рыночной экономике. И товарно-денежные отношения еще не создают отношений рыночных. Кроме того, как указывалось ранее, после 1929 года экономика бывшего СССР структурировалась так, что уже в целом не может быть даже товарно-денежной, а это вообще особый случай жесткой экономической системы, аналогов не имеющий.
Не осмыслив разницу между рыночной и товарно-денежной экономикой, исходя из ложных предпосылок, «реформаторы» предприняли ряд катастрофических по своим последствиям мер.
Во-первых, они провели массированную приватизацию, то есть раздробили жесткую систему на составные части и разнесли экономику вдребезги. С таким же успехом можно разобрать автомобиль на отдельные детали, а потом пытаться куда-то на нем ехать.
Во-вторых, они отменили центральное планирование, предоставив предприятиям самим определять характер своей деятельности и объем выпуска своей продукции; таким образом, вся система управления экономикой была развалена.
Проблема, однако, в том, что в экономике бывшего СССР потребительский сектор непропорционально мал по отношению ко всей остальной экономике, соответственно, объем денежной массы, равный товарной массе, тут недостаточен для обслуживания ее потребностей (это – неравновесная система, определение ее мы еще дадим).
Вследствие этого такая экономическая система не является самоорганизующейся (адаптивной, эквифинальной), она управляется при помощи специализированной «ведущей части системы» (Берталанфи), которая обеспечивает необходимое для поддержания жизнеспособности системы одновременное функционирование составных элементов и в нужном режиме.
 В нашем случае в качестве ведущей части системы выступал орган, обеспечивающий внутри- и межотраслевое планирование на основе балансов народного хозяйства  –  Госплан.
Дробление жесткой экономической системы на составляющие и ликвидация ее ведущей части приводит не к возникновению гибкой системы, а к распаду прежней системы на отдельные не связанные между собой элементы, сумма которых теряет признаки системы и системой уже не является. Система не только не приобрела новые свойства, но потеряла даже те, что имела. Она разрушилась. Простая не связанная между собой сумма элементов не составляет систему, то есть, в нашем случае, экономика как единый дееспособный комплекс уничтожена.
В-третьих, «реформаторы» изменили финансовую систему. Как указывалось, ввиду структурных особенностей нашей экономики эта мера товарно-денежной экономики не создает, зато приводит к общей нехватке денег и порождает проблему обратной связи между потребителем и производителем, о которой будет сказано ниже.
Наконец, в-четвертых, они разрушили одноуровневую банковскую систему и внедрили двухуровневую, что выглядит разумным при наличии в экономике избыточных средств, но является абсурдом при их общей нехватке.
Особую ярость «реформаторов» всегда вызывало центральное планирование, которое они считали тормозом на пути к созданию рыночной экономики. Смысл и сущность планирования в жесткой экономической системе они не понимали никогда.
Планирование есть в любой экономической системе, что в гибкой, что в жесткой. В гибкой системе, однако, оно перенесено на отдельные экономические субъекты – предприятия, фирмы, корпорации и т.д.
В гибкой экономической системе все элементы многократно продублированы и взаимозаменяемы, связи между ними не обязательно постоянны и тоже взаимозаменяемы, так что любой экономический агент может выбрать тот тип связей, который его устраивает.
Поэтому здесь постепенно устанавливается оптимальная, устраивающая всех связка: поставщик ресурсов – производитель промежуточной продукции – производитель конечной продукции – потребитель, соединенная пронизывающим их денежным потоком. Остается только производить продукцию, ориентируясь на изменения этого потока. Если же производственная мощность избыточна, можно подыскать дополнительного потребителя (дополнительный рынок сбыта).
Иное дело жесткая система, выстроенная по принципу «один к одному». Ориентироваться на изменения денежного потока здесь не представляется возможным по двум причинам.
Во-первых, в экономической структуре, выстроенной по принципу «один к одному» как по горизонтали, так и по вертикали, фактически каждый производитель является монополистом, конкуренция исключена.
Как указывалось, при свободном ценообразовании в такой структуре сразу начинается рост цен и падение производства, так как при росте цен растут доходы предприятия, а снижение объемов выпуска ведет к снижению расходов на издержки производства и дополнительному росту доходов. Такое положение вещей в самые кратчайшие сроки выводит из строя всю финансовую сферу, всю производственную сферу и порождает хаос в экономике, преодолеть который можно только самыми чрезвычайными мерами.
В этих условиях денежный поток, даже если он еще существует и не разрушился, перестает быть носителем информации от потребителя к производителю. Теперь информация начинает двигаться по финансовым каналам в обратном направлении – от производителя к потребителю. Уже не производитель следит за денежным потоком и по его изменениям получает первичную информацию о том, как изменяется спрос на его продукцию, а наоборот, потребитель наблюдает за ценами и по их колебаниями делает выводы о поведении производителей и старается приспособиться к ним.
Информация о спросе и потребностях, а следовательно, и о состоянии экономики в целом, о процессах, происходящих внутри экономической системы, по финансовым каналам в этом случае не поступает. Проводить сколько-нибудь обоснованную макроэкономическую политику становится невозможным – нет необходимой информации. Это то, что принято называть диктатом производителя, а не потребителя. Не спрос определяет предложение, а наоборот.
Для того чтобы нейтрализовать указанные процессы, необходимо вводить регулирование цен. Но искусственные цены не могут нести реальную информацию. Вот потому-то функцию носителя информации о состоянии, нуждах и потребностях экономики как целого в жесткой экономической системе и брало на себя центральное планирование. Оно также брало на себя функции  координатора и регулятора работы элементов системы, которая в противном случае пошла бы вразнос.
 «Если устранить из общества конкуренцию, свободные цены, торговлю средствами производства, рынок рабочей силы, впрочем, достаточно даже одного из названных элементов, поскольку они предполагают и обуславливают друг друга, то система товарного производства не сможет нормально функционировать, так как закон стоимости перестает действовать и стоимостные показатели теряют свою способность информировать нас о стоимости… стоимостные показатели уже не несут достоверной информации.
Руководствоваться ими в экономических расчетах – то же самое, что основываться на данных испорченного прибора в технике. Они, конечно, что-то показывают, но что именно –  никто не знает» (Якушев В.М. Не разрушать, а созидать. – в сб. Альтернатива: выбор пути. –  М.: Мысль, 1990).
В гибкой экономической системе координация и регуляция происходят естественно: здесь эту роль выполняет финансовый поток, заставляющий ее элементы адаптироваться к себе, т.е. подыскивать оптимальные связи, выбирать подходящих контрагентов (хотя сам финансовый поток, разумеется, время от времени подлежит искусственной корректировке, например, посредством изменения ставки процента).
Жесткая экономическая система адаптироваться к финансовому потоку не может именно в силу своей жесткости: не из чего выбирать, имеющегося контрагента просто некем заменить. Такая система сама стремится адаптировать финансовый поток к себе, нарушая нормальное функционирование экономики путем бесконечного вздувания цен.
Вторая причина, по которой денежный поток в жесткой системе не может быть регулятором экономических процессов, относится к чисто советскому типу жесткой экономической системы, когда экономика не отталкивается от потребительского сектора, не базируется на нем (неравновесная система).
В этом случае чисто физически не создается объем денежной массы, достаточный для покрытия потребности экономики в деньгах. Финансовый поток тут просто не может играть роль регулятора работы системы, поскольку  является чрезмерно узким, т.е. он охватывает только отдельные сектора экономики, в то время как другие сектора разваливаются из-за нехватки денег в экономической системе.  Каким образом в такой ситуации можно обойтись без использования раздвоенной финансовой системы и центрального планирования, – на этот вопрос «реформаторы» ответа не дают, они просто не задаются такими вопросами.
Как могло случиться так, что на Западе сформировалась гибкая экономическая система, а в Советском Союзе  –  жесткая? Причины, приведшие к созданию двух разных экономических систем, носят глубинный характер.
Прежде всего следует заметить, что западная цивилизация, по существу, городская, в то время как российская, которая легла в основу советского государства и в основу советской экономики, в сущности, – деревенская. Париж, Афины, Рим, Лондон, Женева  и многие другие западные крупные промышленные центры были крупными торговыми и ремесленными центрами еще в первом тысячелетии до нашей эры. Еще в античные времена Западная Европа была усеяна городами, вокруг которых концентрировалась вся экономическая, общественная и культурная жизнь (а ведь города – это тоже элементы системы).
«Число городов в Римской империи составляло несколько десятков тысяч, в одной Италии при Флавиях их было 1200. Непрерывно возраставшее городское население достигало цифр, по античным масштабам огромных: в Риме жило никак не менее миллиона человек, в Карфагене к концу II века – 700 тысяч, в Александрии – 300 тысяч… население Эфеса составляло 225 тысяч, Пергама – 200 тысяч, в Великой Галлии существовало не менее 15 городов с населением до 200 тысяч человек» («История Древнего мира»).
«Большая часть крупных городов Италии, Франции, прирейнской Германии, придунайской Австрии возникли до нашей эры» (Фернан Бродель. «Время мира». Пер с франц. –  М.: Прогресс, 1992).
Расцвет средневековых европейских городов пришелся на XII – XIV века. Резко возросло ремесленное производство, соответственно, число ремесленников, пришлось вводить разделение труда, чтобы обеспечить работой всех занятых. Так были заложены основы дискретных технологических циклов, на которых и стало базироваться все западное промышленное производство. Именно поэтому в экономической модели современного Запада крупные предприятия опираются на фундамент из огромного (и избыточного) числа мелких и средних предприятий.
(Напомним, вся западная промышленность выросла из средневековых европейских мастерских, из которых с течением времени сформировался тот слой мелких и средних предприятий – поставщиков промежуточной продукции – на который в конечном итоге и стали опираться крупные предприятия, выпускающие конечную продукцию. Структура же советской экономики подобную схему организации технологического процесса  исключает в принципе, здесь указанный слой мелких и средних поставщиков промежуточной продукции отсутствовал изначально. Это абсолютно иная система, не имеющая с системой западной ничего общего.)
Табл. 1.
Распределение занятых по предприятиям разных размеров
(в % ко всем занятым в экономике)
Страны Размер предприятия
мельчайшее мелкое среднее крупное
Австрия 33,6 27,9 23,1 15,4
Бельгия 22,1 22,6 26,0 29,0
Великобритания 26,1 22,6 26,1 25,2
Италия 43,4 30,4 14,2 12,1
Франция 32,1 28,0 23,4 16,5
США 26,1 28,4 24,0 21,5
Япония 49,4 27,7 14,6 8,2
К мельчайшим отнесены фирмы с числом занятых от 1 до 19 человек, мелким – от 20 до 99, средним – от 100 до 499, крупным – более 500. В Великобритании и Италии к первым двум категориям отнесены фирмы соответственно с 1 –24 и 25 – 99, 1 – 9 и 10 – 99 занятыми.
Источник: Midland Bank review, Spring, p. 17.
Формировалась структура современной западной экономической системы вполне закономерно, она является естественным следствием эволюции с течением времени тех тенденций, которые изначально существовали в западном экономическом и социальном устройстве.
«Все экономические и социальные силы, характерные для современного [западного] общества, зародились в недрах средневекового общества уже в  XII, XIII и XIV веках. В позднем Средневековье непрерывно росла роль капитала и усиливался антагонизм между социальными группами в городах. Как и всегда в истории, все элементы новой общественной системы развились уже внутри старой…
В раннем средневековье каждый был прикован к своей роли в социальном порядке. Человек почти не имел шансов переместиться социально – из одного класса в другой – и едва мог перемещаться даже географически, из города в город или из страны в страну. За немногими исключениями, он должен был оставаться там, где родился. Часто он не имел права одеваться, как ему нравилось, или есть, что ему хотелось. Ремесленник был обязан продавать за определенную цену, а крестьянин – в определенном месте, на городском рынке. Член цеха не имел права передавать технические секреты кому бы то ни было за пределами цеха и был обязан допускать своих коллег по цеху к участию в каждой выгодной сделке по приобретению материалов.
Личная, экономическая и общественная жизнь регламентировалась правилами и обязанностями, которые распространялись практически на все сферы деятельности (Эрих Фромм. Бегство от свободы. Пер. с англ. – Аст, 2004.).
«V – X вв. – вся экономическая жизнь [в Европе] сосредотачивается в феодальной деревне – ремесло сочетается с сельскохозяйственным трудом. Города – административные и религиозные центры. XI – XV вв. – оживают старые (римские) города. Значительное влияние на их развитие оказали крестовые походы XI – XIII веков. Города не только религиозные, но все более – экономические и культурные центры» (Бор М.З. История мировой экономики. –  М.: Дело и Сервис, 1998.).
Обозначилось перепроизводство, появилась конкуренция за рынки сбыта. Города отчаянно конкурировали между собой. Иными словами, историческое развитие западноевропейской экономики было полицентрическим: там существовало множество городов и каждый (каждый!) был ремесленным центром, единого центра не было. Так развивалась западная экономика в течение целого ряда столетий.
То есть западная экономика изначально представляла собой комплекс дублирующих друг друга взаимозаменяемых элементов (гибкую систему): множество городов, а в городах средневековые цеха, а каждый цех состоял из множества мастерских, а между цехами разделение труда, а в каждой мастерской разрешалось иметь только строго определенное число работников, использовать только строго определенное количество сырья, выпускать строго определенное количество изделий и продавать по строго определенной цене. И даже технология производства была стандартизирована!
Когда в середине XVIII-го века на Западе началась промышленная революция, появилось мануфактурное, а затем и промышленное производство, то технический прогресс наложился именно на эту структуру и продублировал ее уже на неизмеримо более высоком технологическом уровне. Именно такая структура экономики и обеспечивает Западу то, что наши «реформаторы» приписали преимуществам капитализма, то есть социального строя.
Что такое западная экономика? Полицентричность, дискретные технологические циклы, дублирование деятельности и взаимозаменяемость (конкуренция), опора на массовое потребление – причем здесь социальный строй? «Реформаторы» начали искать ответ на вопросы, стоящие перед нашей экономикой совсем не там, где его следует искать. Мы имеем то, что мы имеем, и созидать что-то можем, только отталкиваясь от своей, а не чужой реальности, отказавшись от бесплодных и обреченных на провал попыток скопировать чужой опыт.
Нельзя принимать исторически сложившуюся структуру экономической системы стран Запада за закономерную, исключающую альтернативные варианты, это ошибка. Возможны и теоретически, и практически экономические системы, обладающие иными структурными характеристиками, чем та, какая сложилась на Западе,  и при этом вполне эффективные и жизнеспособные.
Российская же империя еще и в начале ХХ-го века была огромной крестьянской страной, свыше 80% населения которой проживало в сельской местности, причем, около трети городского проживало в Финляндии, Прибалтике, Польше и на Украине. В результате она была слаборазвитым в промышленном отношении государством, даже станкостроительной промышленности  –  и то практически не было.
Советская экономика, напомним, создавалась на этой основе, в кратчайшие сроки и в условиях отсутствия или нехватки буквально всего. Созданная исторически мгновенно и чуть ли не на пустом месте, советская промышленность по необходимости строилась по принципу «один к одному» как по горизонтали (недопущение избыточных производств), так и по вертикали (базирование на жестких технологических циклах), то есть советская экономика изначально создавалась как жесткая система.
А жесткая экономическая система не может работать на принципах работы гибкой экономической системы. Жесткая система обладает совсем иными свойствами, чем система гибкая. Жесткая экономическая система является жесткой не в силу отсутствия каких-то особых «рыночных отношений» или частной собственности на средства производства, а просто по количеству элементов – в ней не хватает элементов, чтобы создать гибкую систему, иначе говоря, экономическую систему, базирующуюся на конкуренции.
Наличие дублирующих и взаимозаменяемых элементов, придающих гибкость экономической системе, – это и есть то, что мы привыкли называть конкуренцией. А в основу советской экономики был заложен именно принцип недопущения создания дублирующих предприятий; такая система просто не может стать гибкой ни при каких обстоятельствах, вне зависимости от формы собственности.
Итак, теперь мы можем считать установленным (это показывает самая элементарная статистика), что рыночная (западная) экономика – это, прежде всего, гибкая система, а нерыночная (советская) экономика – система жесткая.
Перейдем к понятиям «рынок» и «рыночные отношения». Тождественны они друг другу или нет? Если нет, то чем отличаются? И как можно отличить рынок от не-рынка, а рыночные отношения от нерыночных? Отметим эмпирически данный факт, что все элементы экономической системы находятся в определенном взаимодействии, которое, собственно, и объединяет их в систему (напомним, система – некое множество элементов, объединенных связями). Без такого взаимодействия (связи) системы нет. Каждый элемент рыночной экономической системы что-то поставляет (материальный продукт или услуги) и что-то получает в обмен (материальный продукт, деньги или услуги). Оставим в стороне сферу услуг, как вторичную, и рассмотрим реальный сектор, как основу любой экономической системы.
Чтобы продать материальный продукт, нужно его сначала произвести. Взаимодействие между производителем продукции и ее потребителем – это связь, которая объединяет их в систему. Тип связи может быть разным. Если производитель получает ресурсы и комплектующие в обмен на деньги или товар и реализует конечный продукт тоже в обмен на деньги или товар, то в систему производителей и потребителей  связывают именно отношения обмена.
Заметим, что в бывшем СССР преобладал такой тип связи между элементами экономической системы, при котором отношения обмена в основном отсутствовали (они имели место, но не были всеохватывающими). Здесь производители и потребители тоже были объединены между собой в единую систему, но на других принципах. Что же связывало элементы советской экономики в единую систему? Госплан, специализированный регулирующий и координирующий работу отдельных экономических субъектов орган, обеспечивающий их взаимодействие и функционирование их как единого целого.
Но можем ли мы утверждать, что если жесткую экономическую систему перевести на отношения обмена, то она приобретет от этого свойства системы гибкой?  Станет ли она в этом случае подчиняться тем же законам, что и гибкая система? Разве переведя экономику бывшего СССР на работу на принципах обмена можно получить такую же экономику, как на Западе? И разве разница между гибкой и жесткой системами только в характере типа отношений (взаимодействия) между элементами?
Главная характеристика рыночной (западной) экономики – дублирование хозяйственной деятельности, порождающее многообразие выбора, т.е. конкуренцию.  Потребитель должен иметь возможность выбора: у кого и что приобретать, то есть поставщиков должно быть несколько. А такое вообще возможно только в гибкой экономической системе, где все элементы многократно  продублированы в структуре системы и взаимозаменяемы (что, собственно, и делает систему гибкой).
В жесткой экономической системе, выстроенной по принципу «один к одному», где дублирующих деятельность друг друга (конкурирующих) элементов просто нет, гибкий тип связи между элементами исключен в принципе, то есть, исключено многообразие выбора, исключена конкуренция вне зависимости от того, есть ли в наличии отношения товарно-денежного обмена или их нет.
Таким образом, мы приходим к выводу, что сами по себе отношения обмена еще не могут считаться рыночными отношениями (типом связи между элементами гибкой экономической системы). Первостепенное значение тут имеет то, в какой именно системе они реализуются. Отношения товарно-денежного обмена в гибкой экономической системе и в системе жесткой, как уже было показано ранее, будут проявлять по-разному.  Следовательно, они не могут считаться тождественными друг другу. Не сами по себе отношения обмена, а то, в какой конкретно системе они осуществляются, вот что позволяет отнести их к разным классам явлений.
Исходя из всех этих соображений, мы теперь можем четко определить: рыночные отношения – это отношения обмена (натурального или товарно-денежного) между элементами гибкой равновесной экономической системы (понятие равновесных и неравновесных экономических систем будет полнее раскрыто немного ниже).
Сами по себе отношения обмена рыночных отношений еще не создают. Отношения обмена в жесткой экономической системе рыночными отношениями еще не являются. А чем же они являются? Да просто отношениями обмена и не более того! Рыночные отношения и структура экономики неотделимы друг от друга, их невозможно расчленить. Ошибочно полагать, что у нас можно создать рыночную экономику (экономику западного типа), просто изменив форму собственности и введя отношения товарно-денежного обмена, и проигнорировав при этом структурные характеристики нашей экономической системы.
Мы можем констатировать, что тип связи между элементами гибкой экономической системы и жесткой экономической системы принципиально различны, коль скоро различны их структурные характеристики. Отношения товарно-денежного обмена в гибкой и жесткой экономических системах проявляют себя не одинаково. В первой действуют законы конкуренции, во второй – нет. Следовательно, мы тут имеем дело с принципиально различающимися явлениями.
Наши же «реформаторы» фактически свели всю сложность рыночной экономической системы к взаимодействию только двух ее элементов: производитель – потребитель. Они рассуждали упрощенно: если отношения (связь) между производителем и потребителем строятся на основе плана и распределения – то это не рыночная экономика. А вот если планово-распределительные отношения заменить отношениями товарно-денежного обмена и изменить форму собственности, то получится рыночная экономика. Структурные характеристики экономической системы они проигнорировали полностью.
Иначе говоря, свойства системы «реформаторы» начали выводить из свойств ее исходных элементов, т.е., они взяли на вооружение методологию механицизма. Рассмотрим эту методологию внимательней.
Что же такое механицизм? Это определенный тип научных взглядов (парадигма, модель постановки проблем и их решения, методов исследования, господствующих в течение определенного исторического периода в научном сообществе). Как научное мировоззрение механицизм связан с успехами классической механики XVII-XVIII веков (Галилей, Ньютон и др.). В этот период классическая механика выработала специфические представления о материи, движении, пространстве и времени, причинности и т.д. Эти воззрения стали на определенном этапе развития науки господствующими и далеко продвинули  ее.
Согласно механистическому подходу любой объект сводится к его исходным элементам и из различных комбинаций этих исходных элементов выводятся все свойства сложных объектов. Однако бурный прогресс естествознания XIX-XX веков разрушил механистическую картину реальности и потребовал создания  новой, более совершенной методологии познания окружающей действительности.
В ХХ-м веке обнаружилась неудовлетворительность механицизма как научной методологии и  в повестку дня встала необходимость развития новых принципов познания, ориентирующихся на целостность и принципиальную сложность исследуемых объектов. Именно эти обстоятельства и привели к созданию системного подхода и общей теории систем. И именно механистический (давно устаревший) подход в понимании наших экономических проблем фактически взяли на вооружение «реформаторы».
Отсюда и идет источник их заблуждений, что, мол, если изменить форму собственности и тип взаимодействия между элементами экономической системы, то мы получим рыночную экономику в готовом виде, т.е. из жесткой системы получим гибкую.
В действительности же, вопреки мнению «реформаторов», жесткая система не «переходит» в гибкую ни при каких обстоятельствах. Иначе говоря, никакого «переходного периода» у нас нет, потому что его не может быть в принципе. Что же касается «реформаторов», то их рецепт «реформирования» экономики был уж чересчур прост: товарно-денежные отношения плюс частная собственность.
Они решили, что если отдельные предприятия, фабрики, заводы и т.д. получат самостоятельность  и станут работать на основе товарно-денежного обмена и на принципах самоокупаемости – вот тогда мы и получим рыночную экономику (гибкую систему). Иными словами, они решили, что если исходные элементы жесткой системы начнут работать на принципах работы исходных элементов гибкой системы, то получится гибкая система. Таким образом, свойства системы как целого они свели к свойствам ее исходных элементов. То есть, свойства системы они стали выводить из свойств ее исходных элементов. Это механицизм чистой воды!
Свойства систем не сводятся к свойствам составляющих их элементов. Свойства систем не вытекают из свойств составляющих их элементов. И никакая сила не заставит жесткую систему работать на принципах работы  системы гибкой!
Прежде чем менять принципы работы отдельных элементов, следовало бы просчитать, как это скажется на функционировании всей системы как целого. Учитывая жесткость организационной структуры советской экономической системы, легко понять, что изменение принципов работы хотя бы одного ее элемента может разбалансировать и даже вывести из строя всю систему.
Кроме того, следует понимать, что любая экономическая система не только существует в пространстве, но и развивается во времени, проходя через разные этапы в ходе своего становления. И та западная экономика, на которую завистливо поглядывают «реформаторы», возникла не в один день, она складывалась в течение столетий, если не тысячелетий. Экономику, любую экономику, надо понимать в развитии, а не воспринимать как нечто статичное. И если мы видим какой-то результат, то прежде всего надо осмыслить причины, которые привели именно к такому результату, а не к какому-то другому.
Та экономика, которую мы сейчас видим на Западе и под которой понимаем рыночную экономику, окончательно сложилась только после Второй мировой войны. Это итог сложного процесса, начало которого теряется в глубине веков. А будущее этого процесса мы не можем предсказать даже на ближайшие 100 лет. Глупо выхватывать из многовековой истории какого-либо явления коротенький отрезок в 40-50 лет и объявлять его концом и началом, не имеющего ни прошлого, ни будущего.
Процесс (изменение состояния системы с течением времени), как явление динамическое, должен быть прослежен на всю возможную глубину. Иначе мы ничего не поймем в нем и, подобно нашим «реформаторам», придем к выводу, что все появляется само собой, не имея ни предпосылок, ни предыстории. Это уже даже не механицизм, а просто мистика.
Различие между западной и советской экономикой – это не столько различие между капитализмом и социализмом, сколько различие между западной и евразийской цивилизациями. Мы просто-напросто имеем дело с разными путями исторического развития. Попытка изменить заданный ходом исторической эволюции путь – дело не более реальное, чем попытка изменить орбиту обращения планеты вокруг Солнца.
Подведем некоторые итоги. Теперь в нашем распоряжении есть необходимый понятийный инструментарий, используя который мы можем отличить рыночную экономику от нерыночной, отличить процессы рыночного характера от процессов нерыночного характера, осмыслить потенциал рыночной и нерыночной экономики и наметить направление, в котором должно развиваться реформирование последней. Остается четко определить понятия.
При этом важно иметь в виду необходимость построения (конструкции) дополнений (отрицаний), без которых определения не могут считаться завершенными. То есть нам необходимо не только определить, что такое, скажем, рыночная экономика, но и определить то, что является нерыночной экономикой и т.д. Поясним.
 «Распространенная точка зрения состоит в том, что можно мыслить какое-то одно понятие как нечто единичное и независимое. Однако это неверно. Если я хочу мыслить понятие «яблоки», то не могу это сделать иначе, как противопоставляя его своему дополнению – понятию «неяблоки». Не противопоставляя друг другу яблоки и неяблоки, я не смогу провести между ними логическую границу и, тем самым, не смогу определить, какие фрукты являются яблоками. Не мысля яблоки включенными в класс фруктов, я не смогу противопоставить их всем неяблокам и, следовательно, также не смогу определить, какие фрукты называются яблоками…
Элементарная мыслительная система состоит из данного понятия, его дополнения и объединяющего их понятия, которое называется родовым (подчиняющим). Фундаментальная роль родового понятия состоит в том, что оно обозначает универсум – тот класс вещей, в терминах которого определяется рассматриваемое понятие…
Как нельзя правильно сложить или вычесть простые дроби, не приведя их предварительно к общему знаменателю, так нельзя и осуществить любое преобразование понятия, не определив предварительно его универсум… Универсум любой мысли (понятия, суждения, умозаключения) состоит как минимум из двух взаимно исключающих и совместно исчерпывающих его классов» (Светлов В.А. Практическая логика. – С.-Петербург: Изд-во РХГИ, 1995.).
Иначе говоря, в нашем случае, если мы, например, поставили целью определить понятие «рыночная экономика», то мы должны и ясно противопоставить ему и понятие «нерыночная экономика», и оба эти понятия должны быть включены в более широкое объединяющее их родовое понятие «экономика». В противном случае четкую логическую границу между понятиями рыночной и нерыночной экономикой нам провести не удастся.
Остенсивное (описательное)  определение понятия «экономика» (родовое понятие) мы давали ранее. Теперь определим понятия рыночная и нерыночная экономика, а также рыночные и нерыночные отношения. Поскольку под рыночной экономикой мы условились понимать экономическую модель современного Запада, то наши определения выглядят следующим образом:
Рыночная экономика – гибкая (дискретная, корпускулярная) равновесная экономическая система, элементы которой связаны между собой отношениями обмена, натурального или товарно-денежного.
Нерыночная экономика – жесткая экономическая система, вне зависимости от того, связаны ее элементы между собой отношениями обмена или нет и является ли она равновесной или нет.
Рыночные отношения – отношения (связь, объединяющая  элементы в систему) обмена, натурального или товарно-денежного, между элементами гибкой равновесной экономической системы.
Нерыночные отношения – отношения (связь) между элементами жесткой экономической системы, вне зависимости от того, являются ли они отношениями обмена или нет, а также от того, является ли данная жесткая система равновесной или нет.
Примечание. Могут заметить, что под определение рыночной экономики не подпадают такие важные ее признаки как рынок труда и рынок капиталов. Это неверно. С экономической точки зрения люди с их трудовой деятельностью и покупательной способностью и продавцы и покупатели финансовых ресурсов – не более чем элементы экономической системы. Их поведение описывается тут как поведение элементов системы, они обладают всеми характеристиками гибкой равновесной экономической системы (множественность, дублирование, взаимозаменяемость, наличие отношений обмена) и формы их функционирования описываются общими законами рыночной экономики. Другое дело, что в силу своей специфичности рынок труда и рынок капиталов требуют отдельного рассмотрения.
Говоря другими словами, рыночная экономика – это экономическая система, обладающая определенными признаками. Есть эти признаки – есть рыночная экономика. Нет их – нет рыночной экономики.
Признаков определяющих рыночную экономику три.
Признак первый – конкуренция. Без конкуренции рыночной экономики не бывает. В модели западной экономики конкуренция есть. Поэтому она рыночная. В экономике бывшего СССР конкуренция в целом исключена в силу ее структурных характеристик, поэтому она нерыночная.
Признак второй – базирование промышленности на дискретных технологических циклах. Каждое крупное предприятие в западной экономической модели обслуживается огромной (и избыточной) массой мелких  и средних предприятий-субподрядчиков. В экономике бывшего СССР каждое крупное предприятие обслуживается небольшим количеством таких же крупных субподрядчиков поставляющих промежуточную продукцию, которые специально создавались под головное предприятие. Другой потребитель для них в проекте не предусматривался. И число их не избыточно: принцип «один к одному». Это – базирование на жестких технологических циклах.
Признак третий – равновесие между товарной и денежной массой. В рыночной экономике в общем случае масса денег равна массе всех реализованных (проданных) товаров, выраженных в ценах, что отражено в тождестве количественной теории денег:
           М     ×    V   =      P      ×    Q;
Деньги  ×  Скорость     =  Цена    ×    Масса
     оборота                              товаров
Т.е., в основе западной экономики лежит принцип, согласно которому ее  функционирование основано на более или менее строго поддерживаемом равновесии между массой реализуемых товаров в ценах и массой денег в обороте, на товарно-денежном обмене; вся структура западной экономики ориентирована именно на это.  Это –  равновесная система.
В бывшем же СССР еще с самого 1929 года руководители государства отказались от этого принципа и решительно взяли курс на построение диспропорциональной экономической системы, что и позволило им решить те проблемы, которые теоретически, с точки зрения экономической науки того времени, были неразрешимыми. К сожалению, это решение сейчас принято рассматривать как ошибочное, а не как новаторское, хотя достаточно внимательно изучить экономическую историю СССР, чтобы убедиться, что в то время оно было единственно возможным. А диспропорциональная (неравновесная) экономическая система, между прочим, таит в себе потенциальные возможности, которые еще толком даже не изучены, ясно только, что они велики.
В диспропорциональной экономической системе, однако, потребительский сектор слишком мал по отношению ко всей остальной экономике, денег, обеспеченных товарной массой, здесь слишком мало по отношению к потребностям экономики в них. Иначе говоря, наша экономика не может быть описана при помощи тождества количественной теории денег. Это – неравновесная система. Можно сказать так: равновесная экономическая система, в нашем понимании, – та, которая может быть описана при помощи тождества количественной теории денег; неравновесная экономическая система – та, которая при помощи этого тождества описана быть не может.
«Реформаторы» же пытаются управлять нашей экономикой так, как будто это система равновесная, т.е. в ней выдерживается тождество M ×  V = P ×Q. Это абсурд.
Иначе говоря, рыночная экономика – это система замкнутая (с замкнутым контуром, с обратной связью), а экономика бывшего СССР – система незамкнутая (с разомкнутым контуром, без обратной связи). Именно эта разомкнутость и требует использования специфической финансовой системы, такой, какая была в бывшем СССР. Из этого и надо исходить при разработке экономической политики.
(Строго говоря, мы называем экономику бывшего СССР системой без обратной связи весьма условно, только чтобы подчеркнуть, что контур ее, в сравнении с западной экономической системой, разомкнут. В действительности же, обратная связь в ней, конечно, была, но осуществлялась она иным способом, через посредство специального органа – Госплана, который считывал информацию с выходов системы и элементов системы, обрабатывал ее и посылал сигнал на входы системы и элементов системы. Без такой обратной связи эта система была бы  попросту нежизнеспособной. Если она еще не полностью развалилась, то только потому, что какие-то осколки прежней системы обратной связи еще сохранились – бюджетная сфера, отдельные государственные программы и некоторые другие. Кроме того, начали действовать некоторые сектора экономики, способные функционировать на основе самоокупаемости, выросла самозанятость, появилась «челночная» торговля и т.д. Но долго такая ситуация сохраняться не может, если не изменить экономическую политику – распад системы не остановить).
Экономическую систему, обладающую всеми перечисленными тремя признаками, мы и определяем как рыночную экономику –  именно таковы существенные признаки, характеризующие ее. (Существенные признаки, в данном случае, – это те, без любого из которых системы нет.)
Из трех признаков рыночной экономики экономика бывшего СССР в целом, по своей структуре, не обладает ни одним. Это система жесткая и неравновесная. Как же «реформаторы» собираются здесь «строить рыночную экономику»?!
Остается определить понятие «рынок». Тождественно оно понятию «рыночные отношения» или нет? Тут заметим следующее. Мы можем выделить (и на практике именно так и делается) как отдельный объект исследования непосредственно сферу торговли в целом, абстрагируясь от самой системы, назовем ее рынком. Сфера торговли действительно является самостоятельным объектом изучения, ее изучает маркетинг, в ней действуют особые закономерности.
По каким же признакам мы можем отличить рынок от рыночных отношений? Различие здесь четкое. Понятие «рыночные отношения» характеризуют тип связи между элементами гибкой экономической системы и не более того. Рынок же есть обозначение сферы торговли. То есть понятие «рынок» не тождественно понятию «рыночные отношения», они обозначают разные (хотя и близкие) явления. Когда мы изучаем рыночные отношения, т.е. тип связи между элементами гибкой равновесной экономической системы, мы должны изучать систему как целое и дать характеристику тому, каким именно способом ее элементы связаны между собой.
Рынок же, как сфера торговли, должен быть выделен в самостоятельный предмет изучения. В этом случае сама система как целое остается за рамками исследования.
«Западные экономисты предпочитают думать о рынке как о чисто капиталистическом феномене жизни и часто используют этот термин как синоним «экономики свободного предпринимательства». Однако из истории мы знаем, что обмен и рыночная площадь возникли раньше и независимо от прибыли. Ибо рынок, в собственном смысле слова, это не более, чем система обмена, как бы коммутатор, благодаря которому товары или услуги, подобно сообщениям направляются к местам своего назначения. Такой коммутатор играет столь же существенную роль в социалистическом индустриальном обществе, сколь и в индустриализме, ориентированном на получении прибыли.
Коротко говоря, как только… целью производства стало не использование продукции, а ее обмен, тогда же должен был появиться механизм, посредством которого мог бы осуществляться обмен. Должен был возникнуть рынок.
…Рынок как коммутатор должен существовать независимо от того, на чем основана торговля – на деньгах или товарообмене. Он должен был существовать независимо от того, извлекается из него прибыль или нет, зависят ли цены от спроса и предложения или же они определены государствам, плановая система или нет, средства производства частные или общественные. Он должен существовать даже в гипотетической экономике индустриальных фирм, в которых рабочие сами являются предпринимателями и устанавливают свою заработную плату на достаточно высоком уровне, чтобы исключить категорию прибыли.
Этот весьма существенный факт остался незамеченным, и рынок обычно столь жестко связывали лишь с одним из его многочисленных вариантов, имея в виду модель, основанную на прибыли и частной собственности, что в общеупотребительном экономическом словаре нет даже слова, выражающего эту множественность рыночных форм… Однако, независимо от семантики, остается один и тот же основной момент: как только производитель и потребитель разошлись друг с другом, необходим механизм, выступающий посредником между ними. Таким механизмом, какова бы ни была его форма, и является… рынок» (Тоффлер Э. Третья волна. Пер. с англ. –  М.: АСТ, 2002.).
Теперь остается выяснить, присущ рынок только гибкой системе или и жесткой тоже?
Законы, которым подчиняется рынок, закономерности, действующие на нем и свойства, которыми он обладает, проявляются только в том случае, если торгует одновременно некое множество производителей; в жесткой системе, где, по крайней мере теоретически, есть только один потребитель и один производитель, следовательно, рынок исключен, здесь действуют другие закономерности и проявляются другие свойства. Отношения обмена, если они существуют в жесткой системе, таким образом, относятся не к отношениям рынка, а просто к товарно-денежным отношениям, которые могут быть присущи обеим системам.
К такому пониманию рынка очень близко подошел Элвин Тоффлер, но он (как и все на Западе) не допускает возможности существования жестких, а тем более, неравновесных, экономических систем и поэтому остановился на полпути, хотя и верно указал, что основной признак рынка –  наличие отношений обмена.
Тоффлер также сумел понять, что рынок – это самостоятельный феномен, который должен быть четко выделен и обозначен, он называет его «коммутатором»: «рынок, в собственном смысле слова, это не более, чем система обмена, как бы коммутатор…» Не понял он только того, что отношения обмена в жесткой и гибкой экономических системах – это все-таки разные явления, поскольку проявляют себя по-разному, но причины такого недопонимания проблемы мы уже указали.
Кстати говоря, следует пояснить, что означают слова Тоффлера «как только производитель и потребитель разошлись друг с другом, необходим механизм, выступающий посредником между ними. Таким механизмом, какова бы ни была его форма, и является… рынок».
В минувшие столетия население планеты было в основном сельскохозяйственным, причем все большое деревенское семейство трудилось вместе как экономическая ячейка, а значительная часть продукции предназначалась для потребления внутри деревни или феодального поместья. Каждая отдельная деревня была в основном самодостаточной. В большинстве сельскохозяйственных обществ значительную часть населения составляли крестьяне, которые жили в небольших полуизолированных сообществах. Производили они примерно столько, сколько нужно, чтобы поддержать собственную жизнь и обеспечить феодалов. Отношения обмена (торговля) существовали и тогда, но они не были доминирующими в экономике и не определяли ее облик.
Даже в конце XVI столетия, согласно Фернану Броделю, вся средиземноморская область – от Франции и Испании на одном конце и до Турции на другом, – которую населяло 60 – 70 млн. человек, 90% которых занимались сельским хозяйством, производила очень небольшое количество товаров на продажу. Отношения товарно-денежного обмена были развиты слабо. Как пишет Бродель, «60 или, может быть, 70% всей продукции Средиземноморья никогда не поступало на рынок» (Braudel, Fernand. Capitalism and Material Live: 1400 – 1800, trans. Miriam Kochan. New York: Harper & Row, Harper Colophon Books, 1975.). Основой функционирования экономики была такая ситуация, когда производитель – он же и есть потребитель. Главная часть материального продукта производилась для собственного потребления.
Промышленная революция, индустриализация, создала такую ситуацию, когда производитель и потребитель отделены друг от друга, а связывают их отношения обмена. Отношения обмена стали доминирующими.
«…Перед индустриальной революцией экономика состояла из двух секторов. В секторе А люди производили продукты для собственного использования. В секторе Б – для торговли или обмена. Сектор А был огромным; сектор Б – ничтожным. Поэтому для большинства людей производство и потребление сливались в единственную функцию жизнеобеспечения… [Промышленная революция] резко изменила эту ситуацию. Вместо самодостаточных по существу людей и сообществ она впервые в истории создала такую ситуацию, при которой подавляющее количество всех продуктов, товаров и услуг стало предоставляться для продажи, меновой торговли или обмена.
Она… смела с лица земли товары, производимые для собственного употребления, т.е. для использования теми, кто их производил… и создала цивилизацию, в которой почти никто, в том числе и фермер, не является больше самодостаточным. Каждый человек стал почти полностью зависеть от товаров и услуг, производимых кем-то другим. Коротко говоря, индустриализм разрушил единство производителя и потребителя и отделил производителя от потребителя» («Третья волна»).
Вот такое отделение производителя от потребителя и сделало отношения обмена доминирующими в западной экономике. В советской экономике производитель и потребитель тоже были отделены друг от друга, но здесь нашли метод, позволяющий резко ограничить сферу действия обменных операций.
Продолжим тему. Таким образом, исходя из вышеприведенных соображений, мы можем определить рынок как сферу торговли (обмена) в гибкой равновесной экономической системе (рыночной экономике). Сфера обмена в жесткой экономической системе либо рынком не является, либо мы можем говорить о разных формах рынка (поскольку они подчиняются разным закономерностям и, следовательно, представляют собой различающиеся явления).
Неясность же с тем, считать ли торговлю в гибкой и жесткой экономической системе разными предметами (в логическом смысле) или разными формами рынка проистекает оттого, что существующая на сегодняшний день в экономической науке терминология  недостаточно разработана, адекватную терминологию еще предстоит создать. Но сам факт, что мы имеем дело с различающимися явлениями, сомнению не подлежит.
Заключаем: рынок, рыночные отношения, рыночная экономика – все эти понятия относятся исключительно к гибкой равновесной экономической системе, элементы которой связаны между собой отношениями обмена, натурального или товарно-денежного.
Резюмируем. Экономика, с рассматриваемой нами точки зрения, представляет собой систему, т.е. некое множество элементов, объединенных связями. Назовем гибкую (дискретную, корпускулярную) равновесную экономическую систему рыночной экономикой. Тип связи между элементами гибкой равновесной экономической системы условимся называть рыночными отношениями. Сферу обмена между элементами гибкой равновесной экономической системы («коммутатор»), выделенную в самостоятельный объект исследования, условимся называть рынком.
Далее. Противоположностью гибкой экономической системе является система жесткая – нерыночная экономика. Тип связи между элементами жесткой экономической системы условимся называть нерыночными отношениями. Сферу обмена между элементами жесткой экономической системы назовем не-рынком (все это разные феномены, подчиняющиеся разным закономерностям). Жесткая экономическая система не «переходит» в гибкую ни при каких обстоятельствах: в ней просто не хватает элементов для образования гибкой системы. Особый случай жесткой экономической системы – система жесткая и неравновесная (как в бывшем СССР).
А для того, чтобы реально реформировать нашу экономику, следует внимательно исследовать ее и установить, каковы ее потенциальные возможности. Только такое исследование и даст ответ на вопрос, что у нас можно сделать, а что нельзя.
Теперь мы можем утверждать, что сделано именно то, что должно было быть сделано давно: определены смысл и значение главных понятий, которые используются как ориентиры для «экономических реформ» уже не первое десятилетие. Ранее это не было сделано, что привело к невероятной путанице.
Не определившись с понятиями, не понимая, насколько важно точно знать определяющие характеристики того типа экономики, построить которую они вроде бы собрались, «реформаторы» запутали и сбили с толку всех, и самих себя в том числе. Под рыночной экономикой они подразумевали товарно-денежную экономику, а под рыночными отношениями – товарно-денежные отношения, полностью проигнорировав принципиальные различия между западной и советской экономической системами, что привело их к вопиющим провалам.
Фактически, западную экономическую теорию «реформаторы» восприняли не как теорию, а как новую религиозную доктрину, как «истинную религию», даже не дав себе труда подумать: а что, собственно, представляет собой эта теория? Между тем, западная экономическая теория –  это вообще не теория, а целый комплекс теорий, охватывающих самые разные аспекты западной же экономики, нередко не связанных друг с другом, нередко противоречащих друг другу. Вот эту-то мешанину из теорий «реформаторы» и взяли на вооружение. Но ведь весь этот «винегрет» настолько мало связан и противоречив, что в нем легко запутаться. Они и запутались.
Собственно говоря, «реформаторы» западную теорию не изучали вообще, они изучали только западные учебники по экономике, написанные специально для западных студентов, то есть прошли только студенческий курс –  не более того. Учебники, однако, пишутся с определенной целью. Эта цель – дать студентам общее представление о той или иной научной или технической дисциплине с тем, чтобы подготовить их к самостоятельным исследованиям. А вот необходимого исследования экономики бывшего СССР, которое дало бы понятие о ее потенциальных возможностях, или хотя бы объяснило, что она из себя представляла, «реформаторы» не сделали до сих пор.
Как мы указали, западная экономическая теория, собственно, не теория, а комплекс самых разных теорий, одних только концепций монетаризма –  целый ряд. Тем не менее, для того, чтобы избежать излишней детализации, мы будем употреблять выражение «западная экономическая теория» или, проще, «западная теория». Что можно сказать о ней?
Не делая ее более или менее полный обзор, отметим следующее. Западная теория не имеет никакого понятия о жестких экономических системах:  они для нее просто не существуют. Западная теория изучает исключительно гибкие равновесные экономические системы – и никаких других. Когда западные специалисты столкнулись с жесткой неравновесной экономической системой в лице советской экономики, они впали в недоумение и объявили ее «неправильной» только на том основании, что эта экономика не похожа на западную. Строго говоря, их подход к нашей реальности оказался не научным, а обывательским. Правда, свою роль тут сыграли и идеологические мотивы.
Во всем обширнейшем научном багаже западной теории не оказалось ничего, что могло бы объяснить им принципы работы советской экономики. То есть ни-че-го вообще! Поэтому реагировали на эту странную, с их точки зрения, экономику западные специалисты однозначно: этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. Точно также в свое время Французская академия отказалась заслушивать доклад о метеоритах на том основании, что «камни с неба падать не могут, поскольку на небе нет камней» (Лаплас). Примерно в то же время британские ученые отвергли сообщение о существовании утконоса, – млекопитающего животного, покрытого шерстью, но с клювом и перепонками как у утки – так как такого животного просто «не может быть».
Как выяснилось, «может быть». И «камни с неба» могут падать, и утконос «может быть». Просто в обоих случаях реальные факты выходили за рамки имеющихся на тот момент научных представлений. Впоследствии пришлось смириться с фактами  и пересмотреть теорию.
Нечто подобное мы видим и в нашем случае. Мы имеем в своем распоряжении жесткую неравновесную экономическую систему и теорию, описывающую исключительно гибкие равновесные системы – и никаких других. Однако вместо того, чтобы признать западную теорию несоответствующей нашей реальности, «реформаторы» неожиданно делают вывод, что нашей реальности … «не может быть», а факты им не указ!
Сложившаяся ситуация, однако, отнюдь не случайна. Теории жестких неравновесных экономических систем на сегодняшний день просто не существует. Даже вопрос о необходимости ее создания не поставлен – факт для советских экономистов просто убийственный, ставящий под сомнение их научную состоятельность. Жить в условиях жесткой неравновесной экономической системы  и не суметь разобраться, что она из себя представляет – это звучит как приговор всей  советской экономической школе.
К счастью, за советский период был накоплен громадный эмпирический материал, разработан балансовый метод, методика учета, методика планирования и т.д., и есть надежда, что новое переосмысление и изучение этого материала позволит со временем создать адекватную теорию. Но сначала нужно ясно обозначить цель.
Что касается Запада, то там теория жестких неравновесных экономических систем и не могла возникнуть. До возникновения советской экономики жестких неравновесных экономических систем в мире просто не существовало. А западная теория создавалась на основе изучения западной же реальности и обобщения тех закономерностей, которые имеют место в ее экономике. Вполне естественно, западная теория не допускает возможности существования каких-то иных экономических систем, кроме гибких и равновесных.
Но дело не только в этом. Дело еще и в том, что так называемая «современная» западная теория в действительности современной не является, наоборот, она является устаревшей. Так называемая «современная» западная теория создавалась в основном в XIX-м – первой половине ХХ-го века. Именно в этот период был заложен ее фундамент, поэтому в ней до сих пор господствуют взгляды и представления, восходящие к Адаму Смиту (XVIII-й век) и уходящие корнями еще в античные времена.
Экономическая наука оказалась на удивление консервативной дисциплиной: западная теория и мысли не допускает, что построение экономической системы с принципиально иными структурными характеристиками, чем западная, дает просто-напросто другую экономику, отличающуюся от западной по всем параметрам, но при этом вполне работоспособную, только обладающую другими свойствами. Экономику бывшего СССР западная теория считает не другой, а «неправильной».
Правда, следует учесть, что в те времена, когда закладывался фундамент западной теории, общей теории систем вообще не существовало, она сложилась только во второй половине ХХ-го века и широкого распространения в западной экономической науке не нашла до сих пор. А ведь западные методы макроэкономического регулирования есть не что иное как методы управления  гибкой равновесной экономической системой путем искусственного воздействия на некоторые ее параметры. Западная теория проходит мимо этого факта! Методы системные, но воззрения механистические.
Поскольку западная экономическая теория создавалась в основном до возникновения системного подхода и уж во всяком случае до того, как он получил сколько-нибудь широкое распространение, то системные взгляды просто не нашли в ней достаточно полного отражения. Однако, во второй половине ХХ-го века появились, и получили особенно бурное развитие в последней его трети, новые научные методы и дисциплины (системный подход, общая теория систем, теория информации, теория управления и т.д.), которые заставляют по-новому переосмыслить наши представления об экономике вообще и об экономике бывшего СССР, в частности.
Кроме того, появился новый опыт, изучение которого дает новое знание, прежде всего, опыт Советского Союза и  опыт Китая, а также некоторых других стран. Внимательное изучение и осмысление этого опыта в свете новых научных методов, которые имеются сейчас в нашем распоряжении, полностью меняет представление о многих вещах, которые еще совсем недавно казались бесспорными, позволяет определить направление, в котором должно идти реальное реформирование постсоветской экономики, а не ее имитация, и разработать стратегию ее осуществления.
Сейчас мы можем твердо сказать, что вопреки всем принятым на Западе представлениям,  гибкая равновесная экономическая система (рыночная экономика) – не единственный тип экономики, который возможен в этом мире. Это не мы «отклонились» от «нормального» пути развития, это экономическая наука отстала от нашей реальности. Поэтому наша задача, прежде всего, состоит в том, чтобы изучить нашу экономику с научных позиций. Нашу экономику, а не западную.
В заключение скажем следующее. Как уже отмечалось ранее, в реальности встречаются не жесткие и гибкие системы, а системы с разной степенью жесткости. Во всех приведенных выше рассуждениях рассматривались идеально гибкая и идеально жесткая экономические системы. Это было необходимо, чтобы на их примере раскрыть и показать принципы их работы в чистом виде. На практике таких экономик не бывает. На практике мы имеем дело с более или менее жесткими экономическими системами, можно сказать, с экономическими системами с разной степенью «рыночности». В западной экономике степень жесткости невелика, а степень гибкости высока, в экономике бывшего СССР – наоборот.
Между двумя абстрактными, теоретически мыслимыми полюсами – идеально гибкой и идеально жесткой экономическими системами – располагается множество различных вариантов реальных экономических систем, каждая (каждая!) из которых должна быть исследована отдельно на предмет установления ее потенциальных возможностей, а не «подогнана» под некий искусственный шаблон, надуманный и «склеенный» из отрывочных знаний об иной системе, обладающей иными характеристиками.
Именно этого у нас и не было сделано. Было принято решение просто «содрать» у Запада его методы управления экономической системой, не позаботившись предварительно выяснить, насколько они пригодны для системы, отличающейся от западной по всем параметрам. Это  и явилось причиной провала.
Внимательно же изучая структурные характеристики экономики бывшего СССР (которые по своим основным признакам совпадают с характеристиками экономики любой из постсоветских государств) легко было сделать вывод, что для того, чтобы реформировать эту экономику, повысить ее качественный уровень, необходимо исследовать ее на степень жесткости и выделить ту ее часть, которая способна работать в саморегулирующемся режиме.
  Другая (жесткая) ее часть должна быть, наоборот, замкнута в единый комплекс и работать на основе планирования и жесткого регулирования, то есть рассыпавшиеся элементы должны быть вновь объединены в систему и восстановлен тот орган, который обеспечивал координацию работы ее элементов – Госплан.
Форма собственности тут несущественна, варианты можно найти разные, важно понять: изменение формы собственности не ведет к изменению структуры экономики и само по себе ничего не решает. Проблема, таким образом, сводится к разработке методов, обеспечивающих взаимодействие двух частей единой системы.
Оговоримся, что, разумеется, в настоящей работе, как это делается всегда, рассматриваются не конкретные экономики, а их модели. Вскрыв на модели принципы, на основе которых работает та или иная экономическая система, уже потом можно прилагать это знание к конкретной реальности.
«Экономисты пытаются составить представление об экономике, используя упрощенные теории, получившие название моделей. В моделях, часто в математическом виде, выражается соотношение между различными экономическими переменными. Применение моделей целесообразно потому, что это позволяет отвлечься от несущественных деталей и выявить принципиальные экономические связи» (Н. Г. Мэнкью. Макроэкономика. Пер. с англ. – М.: изд-во МГУ, 1994.).
Мы знаем, что экономика бывшего СССР строилась фактически по единой схеме. Конечно, были  тут и существенные различия между регионами. Так, перерабатывающие мощности были сосредоточены в основном на северо-западе Советского Союза, в то время как юго-восточные регионы специализировались прежде всего на поставке сырья и сельхозпродукции. Тем не менее несмотря на эти различия, экономика каждой из бывших республик СССР строилась на тех же принципах, что и экономика всей страны.
Эти принципы: 1) жесткость, т.е. недопущение в экономической структуре дублирования функций (конкуренции) как по горизонтали (выпуск конечной продукции), так и по вертикали (выпуск промежуточной продукции); 2) диспропорциональность, т.е. относительная неразвитость потребительского сектора; 3) неравновесие, т.е. функционирование на основе раздвоенной финансовой системы, как следствие диспропорциональной структуры экономики (неравновесная система).
Автор предлагает для обозначения такой экономической системы, какая сформировалась в бывшем СССР, т.е. системы, обладающей высокой степенью жесткости и при этом неравновесной (диспропорциональной) ввести  в экономическую науку термин «асимметричная экономика», и обращает внимание на тот факт, что под определение асимметричной экономики попадает экономика любой страны СНГ, вне зависимости от конкретных ее особенностей. Исходя из этого легко сделать вывод, что любая из этих экономик должна управляться примерно одинаковыми, во всяком случае схожими, методами.
2. Возможна ли у нас  конкуренция?
Легко ли «создать конкурентную среду» у нас? Можно ли вообще сформировать эту самую «среду» при такой структуре экономики, как в странах СНГ?
В «Исследования советской экономики», изданном МВФ вместе со Всемирным банком, ОЭСР и ЕБРР в 1990 г. и составляющем три тома (1200 стр.), говорится, что в СССР «конкуренция между предприятиями, как правило, подавлялась; считалось, что таким образом расточались запланированные ресурсы и что тем самым нарушались принципы масштабной экономики. В России 87% из 5 885 видов продукции машиностроительной индустрии выпускается одним производителем. Примерно 30-40% бывшего советского промышленного выпуска составляют товары, произведенные одним производителем, например, группа одиночных предприятий выпускает 100% швейных машин, трамвайных рельсов, гидравлических турбин, цветной фотобумаги, морозильников, коксующего оборудования, 97% троллейбусов, 96% прокатной нержавеющей стали, 95% дизельных локомотивов и паровых турбин, 93% бетономешалок и 90% автоматических стиральных машин…»
Западным исследователям вторит и российский ученый: «Где еще на свете отыщется страна, в промышленности которой 88 процентов предприятий были бы чистыми монополистами? Так, Тула, одна-единственная поставляет жатки, а Оренбург – радиаторы для комбайнов…» (В. Лихтенштейн, д.э.н. «Наука и жизнь» № 5, 1991). Российский экономист А. Пеньков сообщает: «82%  всего промышленного выпуска в России осуществляется одним-двумя предприятиями» («Экономист» № 5, 1996).
Примерно так же структурирована  вообще вся экономика бывшего СССР, не только России. При этом вся экономика Советского Союза строилась как единый комплекс, а между его республиками существовало внутрисоюзное разделение труда. Напомним, что юго-восточные регионы страны были прежде всего поставщиками сырья, в то время как перерабатывающие предприятия концентрировались в основном в ее северо-западных регионах. Иначе говоря, условия для развития конкуренции (если предположить, что это здесь вообще возможно), скажем, в Казахстане или Туркмении гораздо ниже, чем даже в среднем по СНГ. Ну и как тут прикажете «развивать конкуренцию»?
Дробление жесткой системы на составляющие элементы просто нарушает отлаженную работу системы, делает ее неуправляемой и вносит хаос. Но конкуренции такое дробление не создает. Гибкой системы здесь все равно не получается, поскольку гибкая экономическая система возможна только тогда, когда каждый элемент системы многократно продублирован в структуре. Если же система структурирована по принципу «один к одному», гибкость придать ей просто невозможно, в ней не хватает элементов, чтобы эта гибкость могла возникнуть. Иначе говоря, попытка создать сколько-нибудь развитую «конкурентную среду» в СНГ,  над сотворением коей уже который год трудятся «реформаторы, – дело совершенно безнадежное, обреченное на провал. Она и провалилась. Все эти попытки нужно давно прекратить как нереальные и попросту восстановить Госплан. Уже давно следует это понять.
Миф о конкуренции, как о главной движущей силе прогресса зародился во второй половине XIX-го века, когда общественное сознание было потрясено работой Дарвина «Происхождение видов» (правда, нечто подобное утверждалось еще в античности: «война есть мать и отец всего сущего»). Идея борьбы за существование, как о той силе, благодаря которой осуществляется развитие (и которая оказалась не совсем верной даже для биологии) овладела умами многих и отразилась в социологии, философии, психологии конца XIX-го – начала ХХ-го столетия. Проникла эта идея и в экономику. Но ведь это – вульгаризированный дарвинистский подход, чистая идеология, к науке отношения не имеющая.
Американский исследователь Марк Сахлинс пишет: «По крайней мере начиная с Гоббса склонность западного человека к конкуренции и накоплению прибыли смешивалась с природой, а природа, представленная по образу человека, в свою очередь вновь использовалась для объяснения западного человека. Результатом этой диалектики было оправдание характеристик социальной деятельности человека природой, а природных законов – нашими концепциями социальной деятельности человека. Человеческое общество природно, а природные сообщества странным образом человечны. Адам Смит дает социальную версию Гоббса; Чарльз Дарвин – натурализованную версию Адама Смита и т.д.
С XVII века,  похоже, мы попали в этот заколдованный круг, поочередно прилагая модель капиталистического общества к животному миру, а затем используя образ этого «буржуазного» животного мира для объяснения человеческого общества… Похоже, что мы не можем вырваться из этого вечного движения взад-вперед между окультуриванием природы и натурализацией культуры, которое подавляет нашу способность понять как общество, так и органический мир…» (Sahlins M. Uso y abuso de la biologha. Madrid: Siglo XXI Ed., 1990.).
Вообще же следует понимать следующее. Когда у нас говорят о «развитии конкурентной среды», то подразумевают исключительно конкуренцию среди производителей конечной продукции, совершенно упуская из виду, что необходима конкуренция и среди производителей промежуточной продукции (комплектующих и т.д.). Если в экономике стран СНГ и удастся каким-то чудом создать конкуренцию между производителями конечной продукции, но сохранить без изменения тот уровень, на котором производится промежуточная продукция, тот проблема монополизма таким образом решена не будет – он просто переместится на другой уровень, только и всего.
Как устроена (схематично) западная экономика? Конечную продукцию производит огромное количество крупных предприятий, между которыми существует конкуренция. Промежуточную продукцию поставляет еще большее количество мелких и средних предприятий, между которыми тоже существует конкуренция. Такая экономическая структура формировалась столетиями и прошла длительный эволюционный путь развития.
Как устроена экономика бывшего СССР? Конечную продукцию тут выпускает ограниченное количество предприятий, которые изначально строились по схеме, исключающей дублирование производственной деятельности (конкуренцию). Промежуточную продукцию тут тоже поставляет такое же ограниченное количество таких же крупных предприятий. Промышленное производство здесь на массу мелких и средних предприятий не опирается. Этого сектора в экономике стран СНГ вообще нет. А без него гибкую экономическую систему создать невозможно. И конкуренцию среди промышленных предприятий без него тоже невозможно создать.
Таким образом, если уж «реформаторы» действительно вознамерились создать у нас «конкурентную среду», то они должны одновременно создать ее сразу на двух уровнях – и на уровне производства конечной, и на уровне производства промежуточной продукции.
Как это должно выглядеть на практике? В масштабах всего бывшего СССР это выглядело бы так. Было там какое-то количество предприятий выпускающих конечную продукцию – надо построить в пятьсот – тысячу раз больше. Было какое-то количество крупных предприятий, выпускающих промежуточную продукцию, – надо их ликвидировать и построить на их месте огромное количество мелких и средних предприятий. То есть, надо перестроить всю экономику сверху до низу самым радикальным образом. И одновременно перестроить всю инфраструктуру, всю систему энергоснабжения и т.д. и т.п.
Понятно, что все это сделать просто невозможно ни за сто лет, ни за тысячу. Но никто не запрещает нам верить в чудеса. Предположим, что нам всего этого удалось каким-то образом добиться. Что произойдет? В этом случае ресурсо-, энерго- и трудоемкость нашей экономики возрастет до совершенно чудовищных масштабов. Иными словами, даже если случится чудо и мы сумеем перестроить свою экономику по западному образцу, то у нас все равно не хватит ни ресурсов, чтобы загрузить такое огромное количество предприятий, ни рабочих рук, чтобы эти предприятия обслуживать, не говоря уже о других факторах. Подробнее обо всем этом будет сказано ниже.
Таким образом, исходя из структурных характеристик советской экономической системы, мы вновь приходим все к тому же выводу: создать экономику западного типа здесь просто невозможно. Даже в масштабах всего бывшего СССР – и то невозможно. А уж о создании экономки западного образца в какой-либо отдельно взятой бывшей советской республике, ни одна из которых и близко не обладает экономическим потенциалом, сравнимым с потенциалом всего СССР – об этом смешно даже говорить. Раз уж наша экономика структурирована жестко, т.е. основана на монополизме как по горизонтали, так и по вертикали и сделать с этим ничего нельзя, то этот монополизм и должен сохраняться, все равно он никуда не денется. И регулировать деятельность монополизированного сектора должен специализированный орган – Госплан, поскольку регуляция этого сектора посредством конкуренции здесь исключена.
И не надо этого бояться –  ведь это наша реальность. Экономическая система, базирующаяся на конкуренции, и экономическая система, по своей структуре конкуренцию исключающая, не могут работать на одних и тех же принципах и управляться одними и теми же методами. Значит, нам надо разрабатывать адекватные меры управления нашей экономикой, опыт и образец имеются.
Не следует, однако, думать, что конкуренция у нас вообще невозможна. Например, в сфере услуг, производстве продуктов питания и т.д. развитие конкуренции представляется вполне реальным делом. Но где, в каких отраслях можно и следует развивать конкуренцию, а где нет, такие исследования еще предстоит провести.
А ведь мы пока даже не знаем толком, как такая система работает в тех или иных обстоятельствах – подобными исследованиями просто никто не занимался. Есть, правда, отдельные наработки у отдельных авторов. В целом же система по-настоящему не изучена, глубокие исследования ее еще впереди. Мы до сих пор не слишком хорошо понимаем, как она должна работать.
Однако мы уже сейчас точно можем сказать, как эта система не будет работать: имеющаяся в нашем распоряжении экономическая система никогда не будет работать так, как работает экономическая система Запада по той простой причине, что она не имеет с последней ничего общего! И «создавать конкурентную среду» в такой системе… А как ее создашь? Кому тут и с кем «конкурировать»?  Представим себе автомобиль, левое переднее колесо которого «конкурирует» с правым задним. Такой автомобиль мгновенно окажется в кювете.
3. Что такое инфляция?
Обычно инфляцию понимают как обесценивание денег, выражающееся в росте цен. Однако, это очень упрощенное понимание проблемы. Сам по себе рост цен не обязательно говорит об инфляции. Цены могут расти  и по другим причинам. Такой причиной могут быть, например, инфляционные ожидания, т.е. ситуация, когда в связи с теми или иными событиями производители ждут резкого роста цен и заблаговременно повышают их. В этом случае цены растут, но инфляции нет, и если правительство и центробанк проявят выдержку и не пойдут на эмиссию, то положение постепенно стабилизируется. Могут быть и другие причины роста цен.
Рост цен сам по себе – это еще не инфляция. Индекс роста цен – это всего лишь  показатель, при помощи которого измеряется темп роста инфляции. Скажем, в нашей экономике наблюдается инфляция. Нам необходимо выяснить, с какой скоростью она растет. Для того, чтобы вычислить темп ее роста, мы изучаем, как изменяется в определенном промежутке времени  индекс роста цен –  наиболее удобный для наблюдения параметр. Мы можем выбрать и какой-нибудь иной параметр, например, скорость, с какой нарастает объем денежной массы в экономическом обороте, но индекс роста цен – наиболее легко отслеживающийся. Установив скорость, с которой возрастает индекс роста цен, мы можем получить представление о темпе роста инфляции. Но не о ней самой.
Проще говоря, «реформаторы» (и даже их противники) допустили довольно примитивную ошибку и спутали показатель, при помощи которого измеряется инфляция и саму инфляцию (наличие инфляции в нашей экономике никем под сомнение не ставится, ни сторонниками «реформ», ни их противниками).
Так что же такое инфляция? Слово «инфляция» происходит от латинского  «inflation» («вздутие») и буквально означает переполнение каналов товарно-денежного обращения денежными знаками. Следствием инфляции, естественно, бывает рост цен, но путать их было бы заблуждением: инфляция – явление макроэкономическое, к простому росту цен она не сводится.
В современной экономике принято различать два типа инфляции: 1) инфляция спроса; и 2) инфляция издержек. В первом случае наблюдается общий рост спроса на продукцию, вызывающий, в свою очередь, общий рост цен, с тем, чтобы уравновесить спрос и предложение. Во втором случае сначала по тем или иным причинам растут издержки производства, а затем «подтягиваются» цены. И в первом, и во втором случае, как это будет показано ниже, рост цен в итоге компенсируется возрастанием массы денег в каналах обращения.
Не рассматривая детально виды инфляции отметим только, что во всех случаях инфляция подразумевает либо переполнение каналов денежного обращения деньгами, либо постоянное возрастание денег в каналах обращения. И всегда имеется в виду, что экономическая система функционирует на основе нормального товарно-денежного оборота, т.е. она сможет быть описана при помощи тождества количественной теории денег: M ×V = P ×Q. Но что касается нашей экономики, то в силу особенностей ее структуры в ней само это тождество не возникает!
В рыночной экономике (гибкой равновесной экономической системе) если возрастают цены (P), т.е. увеличивается значение правой части тождества      (P × Q), то должно возрасти и значение левой его части (M × V), иначе тождество не сохранится (нарушается баланс). Поэтому, в случае, если в экономике наблюдается инфляция, то наряду с ростом цен (P) наблюдается и соответственное возрастание либо массы денег (M), либо скорости оборота (V), либо и того и другого до таких значений, при которых тождество   M × V =   P × Q сохраняется (сохраняется равновесие между массой денег в обороте и массой товаров, выраженных в ценах).
Таким образом, инфляция – это макроэкономический феномен, не сводящийся только к росту цен; он обязательно сопряжен либо с возрастанием массы используемых денег (эмиссией), либо с увеличением скорости оборота, либо и с тем и другим одновременно.
Повторим, в любом случае при инфляции наряду с ростом цен (P) возрастает количество денег в обороте  –  (M × V). Если же цены (P) растут, а левая часть тождества остается без изменения, то говорить об инфляции не приходится. В этом случае рост цен говорит о каких-то других процессах в экономике (это могут быть, например, либо инфляционные ожидания, либо стагфляция – самостоятельный феномен, требующий отдельного рассмотрения и особых способов своего преодоления).
Это очень важно для понимания проблемы инфляции: сам по себе рост цен не говорит о ее наличии. Инфляция существует только и только  тогда, когда рост цен (Р) сопряжен с возрастанием массы денег в обороте (M  × V) при том, что экономическая система может быть описана при помощи тождества M × V  = P × Q. За счет чего происходит возрастание массы денег, используемой в обороте, – за счет возрастания параметра (M) или за счет возрастания параметра (V), или за счет возрастания обоих параметров –  не суть важно. Не суть важно и будет ли измеряться темп роста инфляции по изменению индекса роста цен (P) или по какому-то другому показателю.
Главное – ясно понимать следующее: в экономической системе, которая не может быть описана при помощи  тождества M × V = P × Q,  инфляция не может возникнуть в принципе.
Однако  наша экономика, напомним, как раз и не может быть описана при помощи тождества количественной теории. Инфляция означает постоянное возрастание массы денег в каналах обращения, сопряженное с ростом цен. Проще говоря, при инфляции денег в экономике бывает больше, чем необходимо для ее стабильного функционирования. «Непосредственная причина инфляции всегда и везде одна и та же: непомерно быстрый рост количества денег по отношению к объему производства» (Милтон Фридмен). В нашей же экономике наблюдается не избыток денег, а их катастрофическая нехватка по отношению к потребности в них.
При инфляции может наблюдаться разбалансированность  экономики, может снижаться жизненный уровень населения, могут расти цены, могут наблюдаться многие другие негативные явления. Только одного не может быть при инфляции: при инфляции не может ощущаться нехватка денег в экономике, потому что инфляция – это не нехватка денег, а их избыток! Если у нас есть инфляция, наша экономика должна захлебываться от избытка денег, а она задыхается от их нехватки. Какая же это «инфляция»?
У «реформаторов» есть только один аргумент в пользу версии о наличии инфляции: цены растут. Но что из того? Мало ли по каким причинам они растут. Конечно, у нас наблюдается не только рост цен, но и возрастание массы денег, используемых в экономическом обороте. Однако денег не хватает не только для того, чтобы погашать задолженность по зарплате, но даже для того, чтобы поддерживать в удовлетворительном состоянии системы жизнеобеспечения государства и осуществлять хотя бы простое воспроизводство основных фондов и инфраструктуры.
Это не «вздутие». Это не избыток денег в экономике. ЭТО НЕ ИНФЛЯЦИЯ. Мы не можем сказать, что у нас денег в экономике больше, чем необходимо для ее нормального функционирования, мы можем, наоборот, констатировать тот факт, что денег, задействованных в нашем экономическом в обороте, явно недостаточно по отношению к потребностям в них.
Это очень важный момент и с ним обязательно следует детально разобраться. Вопрос об инфляции, о ее наличии или отсутствии исключительно важен – это, по существу, вопрос о выборе правильной макроэкономической политики. Если мы не сможем разобраться с вопросом, есть у нас инфляция или нет, правильную экономическую политику мы разработать не сумеем.
Рассмотрим данную проблему с другой стороны, применим метод «от противного». Если в экономике наблюдается инфляция, то необходимо предпринимать действия, направленные на борьбу с ней. Что это за действия?
Антиинфляционные  программы, используемые в современной рыночной экономике, включают в себя меры по трем направлениям.
Во-первых, это «политика доходов» – в форме принудительного ограничения роста заработной платы уровнем, предписанным государством. В чрезвычайных условиях «политика доходов» дополняется замораживанием цен. Во-вторых, используются меры по ограничению роста совокупного спроса за счет сдерживания расходов бюджета. В-третьих, центральным банком проводится политика жесткого ограничения роста объема кредитно-денежной массы в обращении. Устанавливается высокая норма переучетного процента центрального банка, что ведет к удорожанию ссудного капитала (кредитная рестрикция).
Мы не будем здесь подробно анализировать методы борьбы с инфляцией, отметим только следующее. Все способы борьбы с ней преследуют ясно обозначенные цели: либо сократить объем денежной массы в обороте, либо ограничить темп, с которым возрастает эта масса, опять-таки, в обороте. Так, Милтон Фридмен четко обозначил в своей лекции, прочитанной в Питсбурге в декабре 1974 года: «Единственное средство борьбы с инфляцией, которым располагает правительство, заключается в том, чтобы меньше тратить и меньше выпускать денег». Ну а сжатие используемой в обороте денежной массы либо ограничение темпов ее возрастания, естественно, приводит к стабилизации цен.
Но нужно ли нам сокращать объем денежной массы в обороте, если денег для покрытия потребностей экономики в них и так катастрофически недостает? Безусловно, нет. По тем же самым причинам нам нет и необходимости ограничивать темп роста денежной массы: не смотря на то, что она возрастает, денег все равно ни на что не хватает –  что уж тут можно добиться ограничением роста объема используемой денежной массы? Это примерно то же, что пытаться лечить дистрофию лечебным голоданием.
Но дистрофию не лечат голоданием! И если человек опух от голода, то это не признак ожирения, а признак того, что голодающий вступил в последнюю, предсмертную фазу.
Нам нет необходимости бороться с инфляцией просто по причине ее отсутствия. Но «реформаторы» борются с ней! Более того, они даже одерживают над ней «победу»! Хотелось бы спросить, а с какой, собственно, «инфляцией» боролись все прошедшие десятилетия «реформаторы», если никакой инфляции у нас вообще не было? И как они ухитрились «победить» ее? Все годы, что наша экономика страдала от нехватки денег, «реформаторы» боролись с их избытком, с инфляцией! Результат известен.
Однако, если у нас нет инфляции, то что есть? И что вообще происходит в нашей экономике? А произошло следующее (мы уже говорили об этом).
После того, как в раздвоенной финансовой системе были ликвидированы барьеры между сферой действия наличных и безналичных денег, денежная масса просто сжалась до размеров товарной массы. Поскольку наша экономика структурирована диспропорционально, сжавшейся денежной массы перестало хватать для обслуживания потребностей экономики в деньгах.
Накачивание необеспеченных товарной массой денег в экономику вызвало  стремительный рост цен с тенденцией возрастать до бесконечности, но потребность производства в деньгах так и осталась неудовлетворенной. Жесткое ограничение денежной массы в экономике привело к тому, что деньги из экономики стали просто исчезать. Их не хватает ни на что! К чему приведут все эти процессы, предсказать нетрудно. К катастрофе.
«Антиинфляционная» политика «реформаторов» провалилась по той простой причине, что никакой инфляции у нас вообще не было. Зато все проблемы такая политика обострила. Денег в экономике катастрофически не хватает. Экономическая система разваливается от их нехватки. Борьба избытком денег в экономике (инфляцией) продолжается. Напрашивается избитое выражение: «театр абсурда».
Вывод может быть только один (об этом мы тоже уже говорили). Структура нашей экономики требует того, чтобы денежная масса была вновь разделена на жестко отделенные друг от друга сферы действия наличных и безналичных денег. Это объективное условие, при котором только и возможно ее нормальное функционирование. Надо наконец понять, что финансовая система неравновесной экономической системы не может быть такой же, как и у системы равновесной. Надо понять, что финансовая система – часть экономической системы в целом и не может рассматриваться в отрыве от нее. Надо понять и то, что мы не можем выбирать финансовую систему по своему желанию: структурные характеристики экономики сами диктуют, какой финансовой системе быть.
Рассмотрим описанные нами процессы на примере России. Многие российские СМИ упорно стремятся создать впечатление, что проблемы в российской экономике в принципе решены и «реформы» продвигаются успешно. Но так ли это в действительности? То, что в России никак не могут погасить задолженность по зарплатам и пенсиям хорошо известно. Денег на это не хватает. Но есть вещи в макроэкономическом смысле гораздо более важные.
Так, заместитель Председателя Комитета Госдумы РФ по природным ресурсам и природопользованию Рэм Храмов сообщает: «Статистика… бесстрастно констатирует: износ основных производственных фондов в среднем по стране составляет 43,5%, а в нефтедобыче – 55%, нефтепереработке – 75%, газопереработке – 80%, в угольной промышленности – 60%, электронике – 55%. Если доля полностью изношенных основных фондов в целом по России составляет 12,5%, то в подотраслях ТЭК колеблется от 22 до 38%. Особенно высока степень старения машин и оборудования. Впору говорить о том, что они находятся на грани так называемого физического выбытия со всеми, в прямом  и переносном смысле, вытекающими последствиями…» («Известия», 12 апреля 2002 г.).
Что означают эти цифры? Они означают катастрофу. Приведенная статистика является не то что неутешительной, но просто пугающей: огромная часть основных фондов страны на грани или приближается к грани физического выбытия. И нет средств, чтобы ударными (опережающими) темпами и в массовом порядке обновить их.
России грозит участь просто-напросто остаться без своего промышленного потенциала, фактически, без экономики. Такого погрома не знала не только  экономическая история, но даже история мировых войн. Это, кроме всего прочего, означает, что если ускоряющаяся тенденция к массированному физическому разрушению основных фондов не будет переломлена, то весьма вероятен конец России не только как промышленно развитой державы, но даже просто как страны, способной поддерживать свое собственное существование.
Последствия такого погрома необратимы. Одно дело выбытие основных фондов, пусть даже невосполнимое, в модели экономики западного типа, где все базируется на конкуренции и деятельность любого предприятия многократно продублирована в экономической структуре, и другое – выбытие основных фондов в экономике России или любой другой страны СНГ, где все жестко выстроено по принципу «один к одному», и то, что выбыло из хозяйственной деятельности, разрушено, заменить нечем. Это даже не упоминая о катастрофическом состоянии инфраструктуры, которая, в виду отсутствия средств, тоже почти не обновляется…
«Финансово-экономическое состояние российских предприятий продолжает ухудшаться. По данным ИЭПП, в апреле продолжилось сокращение платежеспособного спроса, реальной прибыли, и вновь был отмечен рост себестоимости продукции… Идет явное уменьшение товарооборота. Проблема с «живыми» деньгами сейчас существует у многих предприятий, и чтобы не останавливать мощности, им приходится кредитовать друг друга. Но возможности этого не беспредельны…» («Известия»,  16 мая 2002 г.).
«Член комиссии по разработке плана федеративной реформы в России, вологодский губернатор Вячеслав Позгалев констатирует: «Расходов по государству сегодня около 6 триллионов, а весь бюджет – 2 триллиона. И как ни перекладывай эти два триллиона, шесть не получится» («Известия», 4 июня 2002 г.).
 «Эксперты… по-прежнему критикуют невысокие показатели степени монетизации российской экономики (отношение количества денег в общем объеме ВВП). Сейчас этот показатель составляет примерно 14%, тогда как в развитых странах он колеблется в пределах 60 – 100%. Именно в недостатке денег у предприятий, по мнению ряда экономистов, – причина  стагнации промышленного производства» («Известия», 30 июля 2002 г.).
«Парк рыболовецких судов в 1998 году был изношен на 58%, а теперь – до 80%, при этом 65% всех судов вообще отслужили свой срок эксплуатации. Отрасль практически осталась без денег…» («Известия», 29 ноября 2002 г.).
«Катастрофический износ оборудования в энергетической отрасли России нельзя преодолеть за летнюю ремонтную кампанию. Уже сейчас энергетики тратят на «латание» ветшающих мощностей почти столько же, сколько и на капстроительство. Ясно, что на таком фундаменте «становой хребет экономики» долго не удержишь…» («Труд», 24 декабря 2002 г.).
«Средний  возраст станков на российских заводах превышает 20 лет, а в целом износ оборудования по стране – 75 процентов. При этом продукция отечественной промышленности – станкостроения, машиностроения – у большинства российских предприятий спросом не пользуется. И дело не в том, что эта продукция плоха. Просто большинству предприятий собственное техническое перевооружение не по карману. Ситуация парадоксальная, если не сказать тупиковая: есть предложение работоспособного оборудования по ценам ниже мировых. Есть спрос на это оборудование, и спрос огромный. А денег у потенциальных покупателей нет…» («Известия, 24 декабря 2002 г.).
«Мы прогнозируем, что в малых и средних городах критическая ситуация наступит после 2010 года, – считает заместитель мэра Улан-Удэ по ЖКХ Александр Долбак. – Износ у нас, как и по всей стране,  – 50%… 20 – 30 лет назад по всей России возводили микрорайоны из многоэтажек. Сейчас получилось так, что все трубы там одновременно состарились. Нужна полная замена, но денег нет…» («Известия», 15 января 2003 г.).
 «Причины надвигающегося на российскую промышленность кризиса известны давно. Износ производственных фондов в некоторых секторах достигает 60%… Денег на замену или хотя бы на ремонт оборудования у предприятий нет…» («Известия», 23 января 2003 г.).
«За год число дотационных регионов выросло с 42 до 63. В наступивший год 41 регион России вошел с долгами по заработной плате на сумму 12,5 млрд. рублей, в том числе на муниципальном уровне – 10,5 млрд. рублей. А ведь на выплату этой самой зарплаты и так идет до 70% доходов некоторых региональных бюджетов. Чтобы покрыть задолженность по так называемым необеспеченным мандатам, консолидированный бюджет должен быть равен без малого 6 трлн. рублей, тогда как утвержденный на 2003 год бюджет равен 3,4 трлн. рублей. Недостающую сумму… брать просто негде» («Известия», 15 февраля 2003 г.).
«Бюджетники 61 российского региона из 89 ждут наведения порядка с собственными зарплатами, которые им не платят… К концу года разрыв между реально выплаченной зарплатой и предлагаемой к выплате может составить несколько десятков миллиардов, а в комплексе с другими обязательствами бюджетов всех уровней – 50 – 55 млрд. рублей – заявил… аудитор Счетной палаты Сергей Рябухин… Во многих регионах в доходную часть бюджетов закладываются еще не профинансированные платежи – в частности по гос- и оборонзаказу…» («Известия», 6 марта 2003 г.).
«На село сегодня давит непосильный груз долгов – 340 миллиардов рублей, из которых свыше половины – пени и штрафы. Убыточны 52 процента хозяйств.  Особую тревогу вызывает техника. По данным Минсельхоза, 80 процентов имеющихся тракторов уже выработали свой нормативный срок. Плугов у российских хлебопашцев стало меньше на 12 тысяч, комбайнов – на 13. Чем пахать, как сеять?..  Мы обречены на медленное умирание. Через несколько лет на селе останутся подсобные хозяйства, люди смогут кормить только себя, а города сядут на «импортную иглу» («Труд», 12 марта 2003 г.).
«Долг Саратова энергетикам составляет миллиард рублей. Чтобы его погасить, город должен платить ежемесячно по 150 миллионов рублей. Однако за март поступило только 5 миллионов… Города и сельские районы Красноярского края задолжали тоже более миллиарда». («Известия», 19 марта 2003 г.).
«По данным Министерства природных ресурсов РФ, обилие паводков может усугубиться тем, что во многих регионах гидротехнические сооружения (ГТС) имеют очень высокую степень износа. Около 22% сооружений требуют капитального ремонта, а состояние 1150 объектов близко к критическому. В МПР считают, что для обеспечения безопасности ГТС требуется около 20 млрд. рублей в год… Между тем сейчас в федеральном бюджете предусмотрено финансирование ГТС только на 600 – 700 млн. рублей…» («Известия», 28 марта 2003 г.).
«Марина Анферова, руководитель регионального отделения Аграрной партии России: «Ситуация у нас в районе, как, впрочем, и во всем Нечерноземье, не слишком обнадеживающая. Из трехсот сельхозпредприятий работоспособных, где сохранено поголовье, посевные площади и есть рабочие руки, осталось около сорока пяти. Производственного потенциала нет, скот вырезается… В большинстве хозяйств вся выручка – а она поступает только от молока – идет на то, чтобы погасить текущие платежи за электроэнергию. Техника у нас изношена на 90%, а денег за проданную нами продукцию хватает лишь на то, чтобы сохранить то, что имеем. Ни о каком развитии производства не может быть и речи. Какое-то строительство или приобретение элитных семян тоже нереально… Политика министерства в отношении крестьянства (точнее, ее отсутствие) привела к полному обнищанию села и развалу отрасли. А руководство министерства в это время рапортует депутатам Думы о каких-то своих достижениях и о «стабилизации» ситуации в сельском хозяйстве. О какой стабилизации может идти речь на фоне всеобщего развала и запустения?» (АиФ № 18, 2003 г.).
 «Министерство путей сообщения (МПС) смирилось со всем… – размеры индексации тарифов на услуги железнодорожного транспорта останутся в пределах… 12%. Хотя… в прошлом году убытки в целом по отрасли составили около 37 млрд. рублей. Глава МПС Геннадий Фадеев к тому же сообщил правительству: износ фондов по отдельным направлениям превышает 90% и обновить их в таких тарифных условиях невозможно» («Известия», 16 августа 2003 г.).
«…На реализацию федеральной целевой программы «Социальное развитие села до 2010 года» предусмотрено выделить 1,5 млрд. рублей. Что можно сделать на такие деньги? Один мост построить или сколько-то километров дороги проложить? И такие деньги выделяются на всю Россию, где почти половина деревень не имеет центрального отопления, горячего водоснабжения, канализации, где 75% сельского населения пользуется водой, не соответствующей санитарным нормам и стандартам» (М.И. Лапшин, председатель Аграрной партии России. «Комсомольская правда», 20 августа 2003 г.).
«…Износ тепловых сетей в северных городах России превышает 60%, подлежит замене около 70% котельного оборудования, и из-за использования старых котельных только 40% вырабатываемого тепла сейчас тратится на обогрев людей.
Капитального ремонта не только котельных, но и домов в проблемных северных городах в этом году не будет. Федеральная помощь на капремонт жилья составляет 3 рубля 20 копеек на квадратный метр, а сами регионы просят как минимум 90 рублей… Госстрой советует решить эту проблему, еще на треть подняв квартплату. Правда, как утверждают местные власти, в этом случае россияне перестанут платить за квартиры вовсе» («Известия», 24 октября 2003 г.).
«…Сельское хозяйство республики медленно угасает. Площадь сельхозугодий за последние годы сократилась более чем на четверть, в том числе  пашня – на 1,2 млн. га. Поголовье крупного рогатого скота уменьшилось вдвое, свиней – втрое. На глазах исчезла целая отрасль животноводства – овцеводство… Тракторный парк республики ежегодно сокращается на 4,5 – 5 тысяч единиц, комбайнов – на 1,5 тысячи, другой сельскохозяйственной техники – до 10 тыс. единиц.  Разрушаются животноводческие комплексы, происходит деградация сельхозпроизводства, усиливается эрозия почвы… Село погрязло в безденежье и безработице… Крупное сельскохозяйственное производство практически доживает последние дни… Становится невыгодным заниматься даже личным подворьем…» (Открытое письмо от тружеников сельского хозяйства Республики Башкортостан. «Известия», 21 ноября 2003 г.).
«…Началось сокращение поголовья по крупному рогатому скоту и свинине, приостановился рост в птицеводстве. Животноводам не хватает оборотных средств, и они избавляются от «балласта». В России идет массовый забой скота …По словам директора Института конъюнктуры аграрного рынка (ИКАР) Дмитрия Рылько, «ситуация по КРС дошла до того, что в России уже не осталось внутренних ресурсов для восстановления стада. Для этого нам придется покупать молодняк за рубежом»… «Скот режут именно из-за того, что у хозяйств нет оборотных средств, у 85% из 26 тыс. российских хозяйств такая проблема», – говорят в Российском животноводческом союзе» («Известия», 21 января 2004 г.).
«…Есть и другие проблемы. Например, постоянное сокращение в России спроса на сеялки, плуги, культиваторы, бороны, косилки. По данным аналитиков промышленной группы «Маир», парк сеялок должен ежегодно обновляться на 20 тысяч единиц. Но село их получает в два с лишним раза меньше. У хозяйств попросту нет на это денег» («Труд», 13 февраля 2004 г.).
«Общий объем неурегулированной задолженности субъектов РФ перед федеральным бюджетом на 1 января 2003 года составлял сумму, эквивалентную 909 млрд. долларов. Об этом говорится в материалах, представленных на коллегию Счетной палатой»  («Труд», 27 апреля 2004 г.).
«Гражданские самолеты в России стремительно стареют и выходят из строя. Сегодня из 3830 лайнеров реально эксплуатируется лишь половина. По оценкам экспертов, к 2005 году парк магистральных самолетов уменьшится на 20%, а к 2015 году составит не более 25 – 30% от ныне существующего… Сегодня у компаний нет средств для покупки новых самолетов» («Труд», 28 апреля 2004 г.).
 «Три дня назад в Ульяновске на грани остановки оказались все ТЭЦ, обеспечивающие регион электроэнергией. Дело в том, что Газпром, снабжающий объекты «Ульяновскэнерго» «голубым топливом», пригрозил приостановить его поставки за долги. Задолженность энергокомпании перед газовым концерном за последние месяцы выросла до 93,3 млн. рублей. Самое удивительное в этой истории то, что энергетики сами обратились к газовикам с просьбой сократить им поставки топлива, поскольку нет средств на его оплату…» («Труд», 21 мая 2004 г.).
«…Большинство домов стареет, новых строений появляется меньше, чем надо. 2/3 из 19 миллионов жилых строений в России возведено до 1970 года. В панельных зданиях 50- 60-х годов – пресловутых «хрушевках» –  проживают более 15 миллионов человек. Около 40 млн. россиян живет в неблагоустроенных квартирах. И почти 5 млн. наших соотечественников ежедневно рискуют жизнью и имуществом, обитая в настолько ветхих и аварийных домах, что жильем их можно назвать с большой натяжкой. Количество аварийного жилья увеличивается лавинообразно: по сравнению с 1995 годом оно возросло в 2 раза. Объемы финансирования, которые выделяются сегодня, не покрывают даже ежегодный прирост ветхого жилья. Иными словами, восстанавливается и строится сейчас меньше домов, чем дряхлеет, попадает в категорию ветхих и аварийных. («Труд»,7 августа 2004 г.).
«В Красноярском крае свыше 400 предприятий не выплачивает заработную плату. Общая задолженность – 560 миллионов рублей» («Труд», 25 августа 2004 г.).
«В поселке Афанасьевском Ачитского района Свердловской области люди живут, как в средние века, – натуральным обменом. «С января мы получили живыми деньгами всего 800 рублей», – признаются работники СПК «Афанасьевский». Остальную зарплату уже больше года получают зерном, сеном и молоком… От цветущего некогда совхоза осталась единственная ферма и заросшие сорняками поля со скелетами брошенных тракторов» («Труд», 13 октября 2004 г.).
«Руководитель Федерального агентства по строительству и жилищно-коммунальному хозяйству Владимир Аверченко:
…Сегодня потери тепла в котельных перевалили за 30%, а в коммунальных системах приближаются к 50%. По предварительным расчетам, на полное восстановление первых требуется около 120 миллиардов рублей, а вторых – 180. Таких денег нет… В ближайшие 10 лет общий износ жилья может перевалить за 60% – его уже нельзя будет отремонтировать» («Труд», 16 ноября 2004 г.).
«Валерий Гарунг, депутат Госдумы, председатель Российской партии пенсионеров:
–  Регионы просто не в состоянии нести финансовую нагрузку по выплате достойных денежных компенсаций… Более чем в половине регионов нет денег даже на скромные выплаты» («Труд», 15 января 2005 г.).
«В долговой яме оказалось большинство брянских районов… По словам заместителя начальника финансового управления Ольги Кузьминой, денежная помощь районам возросла с 845 млн. рублей до 4 млрд. Между тем в сельской местности проживает половина населения области. Деньги, которые дают Москва и Брянск, еще позволяют не погибнуть с голода, но не дают шансов подняться с колен. Ситуация «краховая»  («Труд», 29 января 2005 г.).
«Виктор Пронин, и.о. председателя энергетического комитета Московской области:
– Изношенность производственных фондов АО «Мосэнерго» составляет 70%. За 12 лет не построено ни одной крупной подстанции. Газ, уголь, мазут и торф без конца дорожают» («Труд», 16 февраля 2005 г.).
 «По подсчетам аналитиков агрохимического рынка, от 60 до 90 процентов производимых в стране удобрений уходит на экспорт. Причины такого дисбаланса в поставках известны – для многих наших сельхозпроизводителей удобрения остаются непомерно дорогими» («Труд», 22 июля 2005 г.).
«Михаил Делягин, д.э.н., руководитель Института проблем глобализации:
…– Бюджет и сырьевые корпорации… захлебываются от избытка денег. Но вся остальная экономика, не связанная с экспортом, испытывает жесточайший дефицит финансовых ресурсов… У нас вся страна – сплошной недофинансированный объект… В стране страшный голод на деньги. Если посреди Сахары вылить цистерну воды, то пустыня ее проглотит и не заметит. Точно так проглотила деньги российская экономика» («Труд-7», 11 августа 2005 г.).
«Известно, что дырявую бочку ЖКХ пытаются наполнить деньгами не первый год и даже не первое десятилетие. Согласно официальным данным Росстата, с 1993 по 2005 год стоимость жилищно-коммунальных услуг увеличилась в 12 900 раз (средняя зарплата – лишь в 1140 раз), а коммунальщики стонут, что 65% их предприятий убыточные… Долги всех пользователей услугами ЖКХ уже перевалили за 240 миллиардов рублей. А потому, чтобы не оставить страну без воды, тепла и света, коммунальщики набрали кредиты на 320 миллиардов…» («Труд», 20 августа 2005 г.).
«Замруководителя Федерального агентства воздушного транспорта (Росавиация) Александр Юрчик заявил, что за 15 лет количество аэропортов в России сократилось с 1305 до 394. Основные сооружения действующих аэродромов – взлетно-посадочные полосы, рулежные дорожки, перроны и водосточно-дренажная сеть – имеют износ основных фондов, близкий к 100%. Предприятия не имеют достаточных средств, а бюджет не в состоянии покрыть необходимые издержки» («Деньги» № 22, 2005 г.).
«Премьер Фрадков привел… данные: из 3218 строящихся в рамках ФАИП (федеральные адресные инвестиционные программы) объектов, 1530 не финансируются вообще, а 1190 – менее чем наполовину» («Эксперт» № 31, 2005 г.).
 «Как известно, свыше 90% российских производственных фондов имеет советское происхождение. Больше половины из них по технологическим нормативам уже на пенсии либо при смерти. Средств на их модернизацию не просто «нет в бюджете», всего бюджета на это не хватит в принципе» («Эксперт» № 24, 2005 г.).
 «Экономика сегодня нуждается в масштабных инвестициях, для обеспечения которых у государства нет необходимых инструментов. Инвестиционные потребности одной только нефтяной отрасли оцениваются в несколько сотен миллиардов долларов… 80% отечественных нефтеперерабатывающих заводов были введены в строй до 1960 года. Износ их основных фондов достигает 60 – 75%» (Вагит Алекперов, президент ОАО «ЛУКОЙЛ». «Известия», 1 сентября 2005 г.).
«Алексей Конторович, директор Института нефти и газа Сибирского отделения Российской академии наук, академик РАНЕ, профессор:
…– Для разработки природных кладовых и развития нефтетранспортной системы нужны немалые инвестиции. Однако в нефтегазовом комплексе страны сегодня сложилась парадоксальная ситуация. Нефтедоллары от экспорта текут в страну рекой, а производственная база ТЭК сворачивается именно из-за нехватки средств. Стратегически важные проекты оказались на голодном финансовом пайке»  («Труд», 28 сентября 2005 г.).
«Затраты на содержание и ремонт только федеральных автодорог должны составлять 100 млрд. рублей»,  – заявил… глава Федерального дорожного агентства Олег Белозеров. Тем не менее из бюджета, по данным Минтранса, на эти цели выделено только 43,9 млрд.» («Известия», 6 октября 2005 г.).
«Правительство России рекомендовало всем без исключения регионам выйти на 100%-ную оплату услуг ЖКХ населением еще с 1 января 2005 года. Сегодня эта форма оплаты действует примерно в 2/3 регионов… В итоге объем сборов платежей за жилищно-коммунальные услуги резко снизился. По словам главы Федерального агентства по строительству и ЖКХ Сергея Круглика, к августу с начала года кредиторская задолженность увеличилась на 28 млрд. руб., а дебиторская (задолженность потребителей) – на 46 млрд. руб. Общие объемы этих долгов выглядят и вовсе пугающе – 335 и 314 млрд. руб. соответственно» («Известия», 27 октября 2005 г.).
Российская пресса просто переполнена подобными сообщениями. И все они говорят об одном: российская экономика физически разрушается, потому что нет денег даже для того, чтобы просто остановить ее физический развал. Рушится вся техносфера страны, причем, рушится сразу по всем направлениям и по всем отраслям одновременно. Она рушится из-за того, что в экономике страны не хватает денег даже просто для того, чтобы поддерживать ее в удовлетворительном состоянии, а не из-за того, что их слишком много, не из-за «инфляции». Фактически, рушится вся страна! Денег в экономике не хватает вообще ни на что.
У предприятий не хватает денег, чтобы обновлять до предела изношенное оборудование. У населения не хватает денег, чтобы оплачивать услуги ЖКХ и электроэнергию. У сельхозпроизводителей не хватает денег, чтобы закупать технику и удобрения. У государства не хватает денег, чтобы спасти от разрушения инфраструктуру и жилой фонд и т.д. И все это при тотальном свертывании производства, которое упало до критических отметок именно потому, что в экономике не хватает денег даже просто для того, чтобы поддерживать  существование системы. Цены же все растут. И кругом долги, долги…
Правда, деньги есть у банков, есть они и в Стабилизационном фонде. Но их не хватает в экономическом обороте. А растущие накопления в банках и Стабфонде, коль скоро они не задействованы в обороте, – это типичный омертвленный капитал, можно считать, что его нет, раз уж его невозможно задействовать. Попытка же закачать в экономику деньги приводит только к одному – физическая нехватка денег в экономике тут же вновь воспроизводится, только при более высоком уровне цен. И все. Это происходит потому, что закачанные деньги не обеспечены товарной массой. Иначе в экономике советского типа (неравновесной системе) и быть не может. Сколько ни закачивай в нее свеженапечатанных денежных знаков, а результат будет один: цены повысятся, а денег все равно ни на что хватать не будет. Все вполне закономерно и легко объяснимо.
То, что мы видим на примере России, характерно для всех постсоветских республик. Любая статистика по любой из стран СНГ покажет точно такую же картину. Денег, обеспеченных товарной массой, у нас ни на что не хватает, а эмиссионная накачка только вновь приводит к сжатию денежной массы до размеров массы товарной и все вновь возвращается на круги своя, но уже при возросших ценах, что только усиливает разрушительные процессы. Вновь восстанавливается та же самая ситуация, от которой пытались  уйти. И никакой «инфляции». Тупик.
«Реформаторы» же считают, что в стране наблюдается инфляция, т.е. экономика разбалансирована из-за избытка денег в обороте и следует либо сжать объем используемой в обороте денежной массы, либо ограничить ее рост. На самом же деле достаточно бросить даже самый беглый взгляд на статистку, чтобы понять, что уж чем-чем, а избытком денег в обороте экономика как России, так и других стран СНГ отнюдь не страдает.
А ведь эта ситуация ясно обозначилась еще в середине 80-х, в период президентства Михаила Горбачева. И уже тогда многими квалифицированными экономистами было дано объяснение этому факту: с началом «перестройки» был окончательно разрушен барьер между наличными и безналичными деньгами в СССР, что привело к сжатию денежной массы до массы товарной и к общей нехватке денег (разрушать этот барьер начали еще в 60-е годы, в ходе так называемой «косыгинской реформы»). Наращивание денежной массы практически полностью ушло в рост цен, но проблему нехватки обеспеченных товарной массой денег так и не решило.
Да эта проблема и не могла решиться таким способом, поскольку нехватка денег тут порождается структурными диспропорциями нашей экономической системы, иначе говоря, немонетарными факторами; коррекцией монетарной политики эту проблему не решить. Призывы же многих экономистов восстановить барьер между наличными и безналичными деньгами правящими кругами восприняты не были, и теперь мы вновь вынуждены возвращаться к этому вопросу, но уже в неизмеримо худших условиях.
Что же делает российское руководство? Оно продолжает проводить «антиинфляционную» политику. Иначе говоря, руководители РФ полагают, что в экономике России оборачивается слишком много денег, и следует либо сжимать денежную массу, задействованную в обороте, либо ограничивать темп ее роста. Иначе говоря, они полагают, что когда денежная масса будет сжата, то она войдет в равновесие с товарной массой, возникнет нормальный товарно-денежный оборот и экономика спокойно заработает на тех же принципах, что и экономика стран Запада. Предполагается, что российская экономика страдает не от нехватки денег в экономике, а от разбалансированности товарно-денежного оборота, вызванного избытком денег в обращении.
 При этом совершенно упускается из виду, что в действительности денег в экономическом обороте не хватает даже на то, чтобы спасти экономическую систему от разрушения. Другими словами, никакого «вздутия», никакой инфляции, никакого избытка денег по отношению к потребностям экономики в них в России нет. Сам факт общей нехватки денег просто для поддержки жизнеспособности экономической системы – еще одно свидетельство, что она неравновесна. От понимания этого факта российское руководство, как и руководство других стран СНГ весьма далеко.
Конечно, не наблюдается в российской экономике никакой инфляции, как не наблюдается и экономического роста и других позитивных изменений, которые «реформаторы» приводят как доказательство успешности своей деятельности. Рост производства в отдельных отраслях (главным образом сырьевых, экспортно-ориентированных) еще не означает общего экономического роста, хотя бы потому, что при этом не учитывается, что другие отрасли разваливаются, т.е. разваливается экономика в целом. На что же ориентируются «реформаторы», когда рапортуют об успехах в экономике? На те инструменты измерений макроэкономики, которые к нашей экономической системе не имеют ровным счетом никакого отношения.
Та система показателей, которая используется «реформаторами» для макроэкономических измерений, к экономике бывшего СССР просто неприменима. Мы не можем их использовать – они не про нас написаны и дают ложную информацию. Для того, чтобы понять, какие процессы происходят в нашей экономике, нам надо использовать другие методы измерений –  советские. И тут ничего не надо изобретать, так как они давно разработаны. Вот их-то мы и должны взять на вооружение. Следует использовать именно ту шакалу, которая как раз для нашей экономики и создавалась. Как она выглядит?
  В советской (неравновесной) экономической системе обобщающую информацию о состоянии и динамике народного хозяйства давали макроэкономические показатели, определяемые при помощи балансового метода.
Балансовый метод, лежащий в основе составления балансов народного хозяйства,  использовался прежде всего для определения основных пропорций воспроизводства и отраслевой, и территориальной структуры общественного производства. Система пропорций развития советской экономики включала в себя народнохозяйственные, межотраслевые, внутриотраслевые и территориальные пропорции.
К числу народнохозяйственных пропорций относились следующие соотношения: между совокупным общественным продуктом и национальным доходом; между производством средств производства и производством предметов потребления; между долей накопления и потребления в национальном доходе; между занятыми в материальном производстве и непроизводственной сфере; между живым трудом и средствами труда; между промышленностью и сельским хозяйством; между добывающими и обрабатывающими отраслями и ряд других.
Межотраслевые пропорции в советской экономике выступали как конкретизация народнохозяйственных пропорций, связывающая последние с отраслевой структурой экономики, с темпами роста отдельных отраслей промышленности, строительства, сельского хозяйства и транспорта.
Внутриотраслевые пропорции характеризовали соотношения между отдельными видами продукции, связывали межотраслевые пропорции с технико-экономическим аспектом воспроизводства.
Планирование темпов экономического роста и основных народнохозяйственных пропорций в советской экономике происходило на основе планового баланса народного хозяйства (БНХ). Он использовался в качестве инструмента планирования на различных стадиях разработки народнохозяйственного плана.
На предварительной стадии баланс народного хозяйства применялся для определения сводных макроэкономических показателей и пропорций, на основе которых происходила дальнейшая детальная разработка основных разделов плана в отраслевом и территориальных разрезах.  На заключительной стадии он выступал как метод обобщения детальных проектировок, как инструмент, наполняющий агрегатные показатели конкретным отраслевым содержанием. Баланс народного хозяйства представлял собой систему балансовых таблиц и экономических показателей, отражающих различные аспекты расширенного воспроизводства.
После того, как в странах СНГ был взят курс на «переход к рыночным отношениям», от балансового метода отказались, поскольку представлялось очевидным, что он подходит только для плановой экономики, а использование его стержневого показателя – валового общественного продукта – неприменимо для экономики, базирующейся на самостоятельных хозяйственных единицах, работающих на самоокупаемости и по индивидуальным планам. Был сделан вывод, что у БНХ нет перспектив, и анализ положения в экономике, как и на Западе, стал производиться на основе национальных счетов. Взглянем на них пристальнее.
В настоящее время национальное счетоводство – это главное направление в балансовой статистике западных стран. Экономический оборот трактуется в национальных счетах как совокупность элементарных экономических операций. Каждая операция – это направленная передача денежных средств от одной хозяйственной единицы к другой. Информация об экономических операциях в национальных счетах имеет вид αλίj, где α – сумма операций; λ – форма операций или ее объект; ί – хозяйственная единица – получатель денег; j – хозяйственная единица – плательщик. Операции записываются в счетах либо как доходы и расходы данного субъекта по каждому виду операций, либо как доходы и расходы по данному виду операций. Определенным образом классифицируются хозяйственные единицы и виды операций и для соответствующих классификационных группировок заводятся счета.
Хотя идея описания экономического оборота в форме потоков стоимости между группами хозяйственных единиц зародилась давно, окончательно это направление сформировалось только после Второй мировой войны. Первоначально в национальных счетах раскрывалась связь между общим доходом, потреблением, сбережениями и инвестициями и ресурсами государства. Именно эти связи являются содержанием упрощенной стандартной системы национальных счетов ООН, разработанной в 1952 году и действовавшей до 1968 года.
Стандартная система, кроме шести счетов, включает серию вспомогательных таблиц, в которых дается разбивка в различных направлениях основных показателей, фигурирующих в счетах. Национальные счета по этой системе составляются в более чем в ста странах. В изданиях ООН публикуются данные о валовом общественном продукте в нескольких разрезах: а) по структуре конечных затрат; б) по отраслям – производителям продукта; в) по структуре доходов.
Затем сложились еще два направления в развитии национального счетоводства – исследования межотраслевых производственных связей с помощью таблиц «затраты – выпуск», а также описание финансового аспекта экономического оборота в форме счетов потоков фондов и балансов имущества в реальной и финансовой форме. Одновременно в национальных и международных рамках начались исследования по созданию интегрированной системы национальных счетов, охватывающих все три направления. В 1968 году XV сессия Статистической комиссии ООН приняла новый проект стандартной системы национальных счетов, который воплотил в себе идею интеграции. Система состоит из 34 стандартных счетов и 26 вспомогательных таблиц. В основе системы лежит блочная матрица (82 × 82), которая обеспечивает интеграцию балансов имущества, межотраслевого баланса, счетов доходов и счетов операций.
Нетрудно заметить разницу между балансом народного хозяйства (БНХ) и системой национальных счетов (СНС). БНХ отражает процесс производства товаров и услуг, его основа – межотраслевые потоки продуктов, на макроуровне балансируются межотраслевые потоки материальных продуктов и приравненных к ним услуг. Перемещение материального продукта здесь происходит в плановом порядке и по указанию плановых органов. А учет производится на основе безналичных, «счетных» денег.
СНС отражает процесс обращения денег. Ее основа –  изучение процессов, происходящих в экономике, путем наблюдения за переливом доходов и расходов. Таким образом, в национальных счетах обобщающие макроэкономические показатели, характеризующие состояние экономики, высчитываются прежде всего как финансовая результирующая обменных операций. Главный  подлежащий изучению параметр – финансовый поток (оборот), пронизывающий всю экономику. Деньги, задействованные в обороте, реальны, т.е. обеспечены товарной массой. Все, что находится вне этого оборота, от анализа ускользает. Это вполне естественно для равновесной экономической системы.
Но что происходит, если анализ процессов, происходящих в экономике, делается на основе национальных счетов, рассчитанных на равновесную систему, а сама исследуемая экономическая система неравновесна? В этом случае мы получаем ложную информацию, которую просто нельзя использовать ни в оценке наблюдаемых процессов, ни в прогнозировании их развития, ни в разработке экономической политики.
Для того, чтобы измерить экономический рост, на Западе обычно суммируют доходы всех экономических агентов (фирм, частных лиц и т.д.). Но у нас при таком подходе остается скрытым факт физического развала экономики. Зато его показывает статистика.
Отмечается, правда, уровень падения инвестиций. Однако, не показывается, что падение является запредельным, ведущим к уничтожению экономики, хотя статистические данные говорят именно об этом. Правительство вроде бы пытается что-то сделать, используя методы, применяемые в равновесной экономической системе, т.е. пытаясь воздействовать на финансовые потоки, но результат оказывается нулевой, поскольку система неравновесна и денег в обороте просто не хватает и не может хватать для покрытия потребностей экономики в них.
Такое положение не могло бы возникнуть при использовании БНХ. Здесь нарастание опасных  тенденций в экономической системе сразу зафиксировал бы баланс основных фондов, а Госплан немедленно взялся бы за разработку баланса капитальных вложений, внутриотраслевые пропорции капитальных вложений были бы указаны в материальных балансах и в скором времени ситуация была бы выправлена.
Сейчас, однако, те условия, при которых мог бы быть использован БНХ, разрушены «реформаторами», а западные методы макроэкономических измерений равновесных экономических систем, приложенные к неравновесной экономике бывшего СССР выдают такой результат, что одни недоумевают, другие  –  смеются.
Взглянем на экономику России. Все статистические данные, которыми переполнена российская же пресса, говорят о том, что экономика России физически разваливается от нехватки денег для покрытия потребностей экономики хотя бы для собственного самосохранения (простого воспроизводства основных фондов). Экономическая система не может поддерживать собственное существование ввиду нехватки финансовых средств.
Макроэкономические же показатели, которые избрали «реформаторы» в качестве ориентиров, говорят о том, что в экономике страны наблюдается инфляция. Следовательно, делают вывод «реформаторы», надо проводить антиинфляционную политику: сокращать объем денежной массы в обороте, либо ограничивать темп ее роста. Это при том, что денег и так не хватает даже на то, чтобы экономическая система просто не разваливалась. Абсурд.
Причина такого нелепого положения в том, что «реформаторы» не удосужились уразуметь разницу между инфляцией и ростом цен. Они просто не понимают, что инфляция – явление макроэкономическое, а индекс роста цен – только показатель, при помощи которого она измеряется. Сам же по себе рост цен – еще не свидетельство наличия инфляции в экономике, должны быть приняты во внимание и другие факторы.
Но кроме того, дело еще и в том, что после якобы «перехода к рыночным отношениям», какой-то товарно-денежный оборот в экономике бывшего СССР все-таки действительно возник. Вот на него-то и ориентируются «реформаторы» в своем анализе положения в экономике. Тот факт, что сложившийся  оборот явно недостаточен даже для того, чтобы покрывать потребности экономики в самосохранении, они игнорируют, точнее, просто не понимают.
Иначе говоря, процессы, происходящие в экономической системе, они стремятся анализировать, измеряя параметры, характеризующие товарно-денежный оборот, который является столь узким, что характеризовать эти процессы не может вообще! В результате «реформаторы» приходят к выводам настолько фантастическим, что они своей нелепостью поражают даже неспециалистов.
Между тем, поскольку износ основных фондов все нарастает, то постоянно увеличивается и потребность в финансовых средствах для их обновления. Проблема удовлетворения все возрастающей потребности в средствах не решается и не может решиться при той экономической политике, какая проводится. Итогом этого процесса может быть только физическое уничтожение экономической системы.
Разумеется, и в равновесной экономической системе может временно возникнуть ситуация, когда денег в экономике не хватает. Но такая ситуация там может возникнуть именно как временная, в странах же СНГ она продолжается с самых горбачевских времен и не только не решается, но постоянно обостряется.
Конечно, «реформаторы» могут сказать, что им удалось стабилизировать цены, обеспечить какой-то экономический рост и со временем проблема воссоздания физически разрушающихся элементов экономической системы будет решена. Эта демагогия опровергается простым изучением статистики: физический износ основных фондов, т.е. физический развал экономики, постоянно нарастает, иначе говоря, никаких позитивных изменений нет.
И кроме того, само по себе понятие общего экономического роста – это понятие, созданное исключительно для равновесных экономических систем. Для неравновесной экономической системы, где отрасли развиты неравномерно, товарно-денежный оборот слишком узок, чтобы не только совершаться, но при этом еще и обеспечивать потребности экономики в самосохранении и воспроизводстве основных фондов, а сама экономическая система не может быть описана при помощи равенства количественной теории денег, для такой экономики само понятие общего экономического роста неприменимо.
Тут надо изучать положение в отдельных отраслях, а потом сводить между ними балансы. В свою очередь применение такой методики требует предварительного принятия определенных мер по стабилизации экономики, о которых и говорится в настоящей работе.
Что получается, если методы макроэкономических измерений, рассчитанные на западную (равновесную) экономическую систему начинают использовать для оценки процессов, происходящих в экономической системе бывшего СССР (неравновесной системе)?  В этом случае получается нелепость. В то время как физический развал в экономике виден даже невооруженным глазом, данные, на которые ориентируются «реформаторы», говорят о каком-то «росте», фактически,  об экономическом процветании. Но где оно, это «процветание»?
Не случайно директор Института проблем рынка РАН, академик Николай Петраков прямо заявляет, что российское правительство «скрывает развал экономики и снижение жизненного уровня» («Труд», 4 июня 2003 г.).
Впрочем, то, что «реформы» зашли в тупик, кажется, начало понимать даже российское правительство: «Правительство как будто проснулось и – увидело самое себя. Об этом свидетельствует… обескураживающее признание премьер-министра Михаила Фрадкова в том, что государственный корабль как бы плывет по течению, без ясно очерченных целей. «Нам нужно понимать, что мы делаем, – заявил премьер. – Требуется осмысленная позиция на базе глубокого анализа… Если мы не сможем сформулировать задачи сами себе, то где мы найдем ясность?» Удивительное признание, хоть и подкупающее своей чистосердечностью» («Труд», 26 февраля 2005 г.).
Признание Фрадкова действительно выглядит «удивительным». Уже который год идут «реформы», за это время успел развалиться Советский Союз, а в России  сменились два президента и несколько премьеров, и только сейчас очередной глава российского правительства вдруг признал, что государство движется «без ясно очерченных целей», что правительство не понимает, что делает («нам нужно понимать, что мы делаем»!), что у него нет осмысленной позиции и что оно до сих пор не смогло сформулировать задачи само себе! Более «удивительное» признание трудно представить.
Экономическая система бывших республик СССР  абсолютно иная, чем система западная и методы измерений в ней должны использоваться совсем иные. Справедливо В.М. Якушев в свое время писал, что в советской экономике «шаг за шагом… были вытеснены такие системные признаки товарного хозяйства, как рынок, конкуренция, свободное ценообразование, торговля средствами производства, ориентация производителей на прибыль. Оставалась денежная форма учета затрат, что вполне понятно, т.к. форма более консервативна, чем содержание. Но содержание изменилось, т.к. денежные знаки опосредовали уже иные… отношения. Понимание этого факта не нашло… признания в экономической теории» (Якушев В.М. Не разрушать, а созидать. – В сб. Альтернатива: выбор пути. –  М.: Мысль, 1990).
Тут все верно, кроме одного. Трудно согласиться с тем, что «признаки товарного хозяйства» были «вытеснены». Дело в том, что первые руководители советского государства возглавили экономически отсталую страну, развитую экономику в которой приходилось создавать чуть ли не пустом месте. А создаваемая ими экономическая система уже с момента рождения (1929 г.) обладала теми своими существенными признаками, на которые мы постоянно указываем в настоящей работе: жесткость, диспропорциональность, неравновесие (асимметричность). Так что, «вытеснять» ничего и не приходилось: нечего было «вытеснять».
Мнение же, что признаки товарного хозяйства были «вытеснены», по сути, совпадает с мнением «реформаторов», что, якобы, когда-то коммунисты увели нас с правильного пути и теперь надо просто «вернуться» обратно. Это мнение ошибочно. Никуда «вернуться» мы не можем: некуда «возвращаться».
Ну а измерять макроэкономические показатели созданной в бывшем СССР экономической системы, используя принятую на Западе методику, просто невозможно. Не соответствуют западные методы макроэкономических измерений структурным характеристикам нашей экономики. Для жесткой экономической системы и при этом неравновесной, диспропорциональной нужны другие методы. И такие методы есть, они давно разработаны.
Что же касается деятельности «реформаторов», то они, не имея ни малейшего понятия о том, с какой экономической системой имеют дело, завели всех в тупик безнадежности. В той же России, в то же самое время, когда высшие правительственные чины уверяют, что в стране «небывалый экономический рост», что «реформы идут успешно», российские экономисты Л. Резников и А. Мелентьев (редактор «Российского экономического журнала») мрачно констатируют:
«В ходе обсуждения итогов постсоветской реформы установлен факт беспрецедентного разрушения производительных сил страны…
…Падение затронуло все ключевые отрасли народного хозяйства. Значительный урон понесла металлургия, остающаяся фундаментом современного общественного материального производства. Почти вдвое по сравнению с дореформенными показателями уменьшилась выплавка стали, в полтора раза снизился выпуск проката черных металлов.
При этом в полном смысле обвальна динамика наиболее важных для технологического прогресса в народном хозяйстве подотраслей черной металлургии: производство сортовой холоднокатаной стали (включая подшипниковую) сократилось в 4,5 раза, проката из нержавеющей стали – в 8,5, высокопрочных труб нефтяного сортамента – в 5, сварных труб больших диаметров с полимерным покрытием – втрое.
Стремительно деградировала и такая ключевая для современного индустриального развития отрасль, как гражданское машиностроение, продукция которой в сравнении с дореформенным уровнем сократилась впятеро, причем и здесь максимальный спад затронул производство изделий, наиболее важных с точки зрения технологического прогресса экономики: фактически на нет сошли выпуск металлорежущих станков с числовым программным управлением, вычислительной техники, приборов и средств автоматизации.
До 15% к дореформенному уровню снизилось производство крупных электромашин, 4 – 6 – кузнечно-прессовых машин, 20 –  бульдозеров, 13 – 15 – экскаваторов, 20 – магистральных тепловозов и грузовых автомобилей, 10 – тракторов, до 5 – 7%  –  зерноуборочных комбайнов, и т.п.
…В химической и нефтехимической, лесной, деревообрабатывающей и целлюлозно-бумажной промышленности, в индустрии строительных материалов налицо не менее чем двукратное (а по широкому кругу изделий – и многократное) падение выпуска продукции.
Сокрушительный удар нанесен легкой и текстильной промышленности. Производство тканей сократилось в пять-шесть раз, обуви – более чем в десять, велосипедов – в семь раз. Почти прекратилось производство мотоциклов и мотороллеров.
Несмотря на опорную для нынешних федеральных властей роль топливно-энергетического комплекса (обеспечивающего 40% доходов госбюджета и до половины прибыли от экспорта), эпидемия спада не обошла и эту группу отраслей… Особенно тревожен тот факт, что в условиях реальной среднесрочной перспективы исчерпания действующих месторождений в три – четыре раза сократилось глубокое разведочное бурение на нефть: при сохранении этой тенденции нефтедобычу в не столь уж отдаленном будущем не удержать и на нынешнем уровне. Беззаботность властей в отношении судьбы отрасли, обеспечивающей, кроме всего прочего, существенную (до 40%) часть валютных поступлений страны, поистине удивительна.
Беспримерный по критериям мирного времени производственный спад проявился и в агросфере. За годы реформ объем продукции сельского хозяйства сократился на треть. Особенно же сильно пострадало животноводство (так, поголовье крупного рогатого скота сократилось вдвое, свиней – втрое, овец и коз – почти впятеро), в связи с чем уменьшилось производство молока (на треть), мяса (в убойном весе – вдвое) и шерсти (в четыре с половиной раза).
Трудновосполнимые потери понесла инфраструктура земледелия и животноводства: более чем на 30 млн. га уменьшились посевные площади, фактически прекратились мелиоративные работы; в десять раз меньше вносится минеральных удобрений; в два с лишним раза сократилось количество функционирующих в сельском хозяйстве тракторов и зерноуборочных комбайнов, доильных установок и аппаратов, и т.п. Все это вкупе с более чем 70-процентным износом основных фондов и 30-кратным падением инвестиций в основной капитал свидетельствует о разворачивающейся тотальной деиндустриализации аграрной экономики.
К сожалению, о прогрессирующей деиндустриализации приходится говорить и применительно к экономике в целом: налицо более чем четырехкратное сокращение вложений в основной капитал (причем производственных – в шесть раз), не обеспечивающих ныне даже простого воспроизводства закритически изношенных основных фондов, развал наукоемких секторов народного хозяйства и стремительная примитивизация технико-технологического облика фактически всех его отраслей, выражающееся в обвале эффективности производства и производительности труда.
Официальная госкомстатовская оценка износа основных производственных фондов в промышленности РФ (из которой становится очевидной реальная опасность разрушения инфраструктуры и краха систем жизнеобеспечения) такова (%): топливная – 63; черная металлургия – 67; цветная металлургия – 65; машиностроение – 79; химия и нефтехимия – 80; индустрия стройматериалов – 69; пищевая промышленность – 35; легкая – 70; электроэнергетика – 66; лесная, деревообрабатывающая и целлюлозно-бумажная промышленность – 55.
…Постсоветская реформа, обусловившая вышеописанное беспрецедентное разрушение производительных сил России, сегодня справедливо трактуется серьезными авторами в качестве главного фактора угрозы безопасности страны – как во внутреннем, так и в мирохозяйственных аспектах. Нельзя не согласиться также с тем, что по-прежнему осуществляемая и даже радикализируемая либералистическая реформационная стратегия чревата лишь катастрофическим усугублением всех разрушительных тенденций в экономике и социальной сфере, оставляя России все меньше шансов на сохранение в качестве целостного и независимого государства.
В данном контексте не имеет никаких оснований трактовка некоторых обозначившихся в последние годы позитивных динамических подвижек в качестве симптомов развертывания «восстановительного роста». Во-первых, эти подвижки абсолютно несущественны по сравнению с  провальной исходной базой. Во-вторых, – связаны  главным образом с временными постдевальвационными эффектами, а также с уникально благоприятной конъюнктурой на мировых рынках энергоносителей. В-третьих, (и это главное), в настоящее время все постдефолтные факторы – объективные и субъективные – себя исчерпывают (что проявляется в неуклонном затухании темпов роста ВВП), накопленный в советский период производственный потенциал фактически «проеден», а действительно позитивные структурно-технологические реформы, ориентированные в будущее, в стране даже не начаты.
В общем, главный результат постсоветской реформы состоит в том, что страна вновь поставлена перед необходимостью прохождения восстановительного периода, в течение которого предстоит на основе задействования альтернативной (нелибералистской) модели реформирования блокировать и переломить разрушительные процессы деиндустриализации производства и деградации социальной сферы, вывести народное хозяйство на траекторию устойчивого роста.
…Отсюда следует, что неуклонное повсеместное замещение государственных предприятий частными – прямой путь к снижению способности экономики к производственному накоплению. Настоятельная же, абсолютно необходимая альтернатива состоит в том, чтобы поставить во главу угла кардинальное повышение такой способности, сделать упор на рыночной адаптации госсектора, рассматривая полноценное его развитие в качестве приоритетного условия выведения отечественной экономики из кризиса, равно как и успешного формирования и развития частного сектора» («Российский экономический журнал» № 4, 2003 г.).
Вот вам и «небывалый экономический рост». Вот вам и «успешный ход реформ». Факт налицо: «рыночные реформы» в России, как и в других странах СНГ,  полностью обанкротились.
Как видим, вопреки победным реляциям, развал экономики в РФ принял уже такие масштабы, что встает вопрос о возможности ее сохранения в качестве некоего государственного образования: «…по-прежнему осуществляемая и даже радикализируемая… либералистическая реформационная стратегия чревата лишь катастрофическим усугублением всех разрушительных тенденций в экономике… оставляя России все меньше шансов на сохранение в качестве целостного и независимого государства». О том, что в этом случае ждет народ России, не хочется даже думать.
«Это провал таких колоссальных масштабов, что можно говорить о глубоком поражении сознания тех…, кто его не предвидел. Спад на один процент – уже кризис, спада на 50 – 60% в мирных условиях вообще не бывало нигде в истории, а ведь этот спад еще не остановлен (на деле ему и конца не видно, ибо уже десять лет как не делается капиталовложений в производство)» (Кара-Мурза С.Г. Антисоветский проект. – М.: Эксмо, 2003.).
На этом тяжелом фоне тотального разрушения российской экономики –  фактически, уничтожения целой огромной страны –  просто дико звучат сообщения, публикующиеся во многих российских СМИ, типа: «Невиданный рост ВВП в первом полугодии подвигнул Минэкономразвития на повторный пересмотр прогнозов социально-экономического развития на 2003 – 2006 гг.» («Известия», 22 июля 2003 г.). «Невиданный рост»? Откуда? Даже официальная статистика показывает только рост добычи нефти, в остальных отраслях –  упадок.
Причем наращивание добычи нефти в России  (и не только в России) уже давно приняло просто опасный, чуть ли не катастрофический, характер.
«Согласно «Энергетической стратегии» нашего государства пика в нефтедобыче Россия достигнет к 2020 году. К этому времени нефтяные компании должны были выйти на годовой уровень добычи в объеме 450 миллионов тонн. Однако этот рубеж мы преодолели уже в 2004 году… Мы попросили прокомментировать ситуацию известного аналитика Владимира Попова:
«Приведу красноречивые цифры: крупных месторождений в нашей стране осталось на 10 – 15 лет, средних и мелких – на 23 – 25 лет… Однако минерально-сырьевая база практически не восполняется, геологоразведка отстает… Экономят не только на разведке, но и на новых технологиях, благодаря которым нефтеотдача пластов повышается до 70%. При обычных технологиях эта цифра равняется где-то 44%, у нас же умудряются вычерпывать «нефтяные озера» меньше, чем на треть, остальное безвозвратно теряется в недрах. Снимая «сливки», добывая «легкую нефть», компании получают сверхприбыли, которые… в значительной мере размещаются в оффшорах».
…Как поясняет доктор геолого-минералогических наук, главный научный сотрудник Института проблем нефти и газа РАН Эрик Халимов, с 2000 по 2004 год российские нефтяные компании добыли нефти на 301 миллион больше, чем это предусмотрено технологическими нормативами. О чем говорит громадный разрыв между планом и фактом? Прежде всего, о хищническом освоении и, как следствие, быстром истощении месторождений… Ученые предупреждают, что 300 миллионов тонн «лишней» нефти, выкачанной за последние четыре года, уже в ближайшее время обернутся крупным недобором «черного золота»… На модернизацию, техническое перевооружение, реализацию производственных программ требуется порядка 200 млрд. долларов. Таких денег нет» («Труд-7», 30 июня 2005 г.).
Известный российский публицист и писатель  Максим Калашников пишет: «Инфраструктура [нефтяной] отрасли напоминает прогнившую ткань. Сеть нефтепроводов изношена на 63 процента… «Нефтянка» истощена… Физический износ основного капитала уже настолько велик и в «Газпроме», что ему надо резко, на четверть, наращивать инвестиции. Но если нынешние тенденции сохранятся, то реальные вложения в этот концерн составят только половину от необходимого. А это… может уменьшить газодобычу до уровня в 450 миллиардов «кубов» в год с нынешних 590. Этого хватит только на внутреннее потребление. Но если не экспортировать газ, то страна потеряет 25 процентов своих валютных доходов.
…В «Сибнефти»  вложения в свое производство уменьшилось с 1997 года в 2,3 раза.
…А еще катастрофа разразится из-за разрушения системы ВМСБ – воспроизводства минерально-сырьевой базы. При СССР действовал железный принцип ВМСБ: добыл сотню миллионов тонн нефти за год  –  за год и обеспечь разведку и введение в строй новых месторождений на ту же сотню миллионов тонн. В РФ с ее частными компаниями прирост геологических запасов в «нефтянке» не превышает 57,7 – 67,7 процента от годовой добычи. Пока мы едем еще на результатах работы советских геологов. Но в один прекрасный день старые месторождения иссякнут, а новых не хватит. Если оставить все, как сейчас. (Кстати, ВСМБ нарушена не только в нефтедобыче, но и в металлургии.)
Наконец, на акционерном собрании РАО «Единая энергосистема»  прозвучала страшная информация, которая была потоплена в славословиях по поводу «воцарения» Чубайса на посту главного энергетика. Очень скоро в России свыше 60 процентов электроэнергетического оборудования выработает парковый ресурс при том, что годовые планы ремонта и введения в строй новых мощностей регулярно срываются… На совещании в Минтопэнерго, в присутствии премьера Путина, заместитель Чубайса Ремизов уныло признался: чтобы избежать развала, надо за последующую пятилетку ввести в строй 50 – 60 миллионов киловатт мощности. Как это сделать, команда Чубайса не знает. Ведь надо повышать нынешние темпы ввода мощностей в шесть раз. Тогда как реформаторская свора уже практически уничтожила реконструкционные подразделения электроэнергетики.
А это означает, что придет дефицит электричества. Его не то что на экономический подъем страны не хватит – дай Бог, чтобы хватило на приведение в движение мельниц в городах, на насосные станции канализации и водопровода. И хотя развал пойдет не сразу, а «пятнами», все равно России придется туго.
…Мы говорили с главой департамента инвестиционной политики Минэкономразвития Сергеем Баиовым. Так вот, чтобы восстановить экономический уровень хотя бы 1990 года, нужно обеспечить экономический рост в 4 – 5 процентов в год. А чтобы достичь такого роста, в основные фонды России нужно вкладывать по 100 миллиардов долларов в год. Вкладывается же от силы 40 миллиардов. Вот вам и вся цена… «реформ». (Максим Калашников. «Битва за небеса». –  М.: Аст, 2002 г.).
Вот так. Констатируем: псевдорыночные реформы в России, как и во всех других странах СНГ, с треском провалились. Российские экономисты и сами признают это: «…подвижки абсолютно несущественны по сравнению с  провальной исходной базой».
Следует ясно понимать и такой момент. Нет никаких сомнений в том, что российская экономика, как и экономики других стран СНГ, стремительно идет к краху. Ни одно государство в мире не может долго существовать при таком тотальном развале экономики.
В заключение этого раздела скажем следующее. Мы берем  случай России, чтобы более наглядно показать, какие процессы происходят в экономике стран СНГ. На примере России легче всего прослеживаются те тенденции, которые характерны для экономики всех стран бывшего СССР, точно так же, как на примере США удобнее всего изучать процессы, характеризующие экономику стран Запада. Вся экономика бывшего СССР, напомним, строилась примерно по одной схеме, и все то, что характеризует экономику России, характеризует и экономики всех других стран СНГ, пусть и с некоторыми отличиями. Так что в можно твердо сказать, что никакой инфляции ни в экономике России, ни в экономике других стран СНГ, не наблюдается, а проводимая «антиинфляционная» политика является совершенно безумной, ведущей (точнее, уже приведшей) к катастрофе.
Впрочем, заметим к слову, то, что в России нет никакой инфляции, а есть рост цен, не имеющий к инфляции никакого отношения, российские экономисты, кажется, уже начинают понимать.
«Владлен Кривошеев, к.э.н.:
– Дня не проходит, чтоб в газетах, по радио, телевидению не говорили об инфляции. То премьер, то кто-то из министров прилюдно уверяет президента, что инфляция снизилась на десятые доли процента. Скрупулезный подсчет того, чего в действительности нет. Вообще нет!
В классическом толковании инфляция – это вброс в экономику «пустых», не обеспеченных товарной массой денег… У  нас не инфляция, а просто-напросто бесстыдный рост цен. Это правда, что при инфляции нельзя увеличивать денежную массу, коль скоро она по стоимости не противостоит товарной. И то правда, что в таком случае нужна, говоря специальным языком, «стерилизация избыточной денежной ликвидности».
Но в России-то цены растут не от избытка «пустых» денег, а от нехватки товара… У нас товарный голод, и никакого изобилия, хотя прилавки не пустуют. И полны они не потому, что товара много, а потому, что у покупателей денег мало. Потребление в стране по сравнению с годами до капиталистического «развития» нашей экономики уменьшилось вдвое» (Известия», 7 декабря 2005 г.).
Похоже, что понимание того, что экономика бывшего СССР принципиально безынфляционная, а рост цен – это не обязательно инфляция, начинает пробивать себе дорогу в среде экономистов. А отсюда следует вывод, что с нашими экономическими проблемами невозможно справиться, используя западные методы регуляции экономики.
Нужно искать другие решения. Как мы показали в настоящей работе, одним из главных таких решений является приведение нашей финансовой системы в соответствие со структурными характеристиками нашей экономики. Проще говоря, надо менять финансовую систему, соответственно, и всю проводимую экономическую политику. «Реформы» провалились, их надо остановить.
4. Какая экономическая  система эффективней?
То, что советская экономика была менее эффективной, чем западная, считается бесспорным фактом. Но все ли здесь так просто? Известный английский экономист Джон Росс, оценивая советскую экономику, пишет: «Вопреки широко распространенным заявлениям, историческое развитие советской и российской экономики является одним из величайших успехов, достигнутых в двадцатом столетии. СССР оказался одной из двух стран мира, стремительно прорвавшихся в группу развитых в промышленном отношении: вторая страна – Япония, которая в значительной степени сократила разрыв в уровне ВВП на душу населения, наверстав государства, ранее прошедшие этап индустриального развития.
В 1913 г. ВВП на душу населения страны, ставшей впоследствии СССР, составлял примерно 25% величины ВВП на душу населения будущих стран ОЭСР. К 1970 г. ее ВВП на душу населения уже составлял примерно 50% ВВП на душу населения этих стран. За этот же период средний доход ВВП Латинской Америки, который в 1913 г. находился на уровне, сравнимом с доходом будущего СССР, увеличился всего лишь с 25% до 28% в сравнении с доходом стран  ОЭСР. Доход ВВП на душу населения стран Азии (за исключением Японии) увеличился с 12 до 18% по отношению к доходу стран ОЭСР за тот же период.
Среди крупнейших стран мира только Япония (за послевоенный период) превысила уровень дохода ВВП на душу населения СССР, хотя Китай, будучи на крайне низком уровне развития, также недавно вступил на путь весьма ускоренного экономического развития. Учитывая, что Японии в послевоенный период не пришлось нести тяжкое бремя военных расходов, что позволило ей ежегодно направлять дополнительные 3 — 4% ВВП и более на капиталовложения, развитие советской экономики следует считать по меньшей мере равноценным развитию экономики Японии.
Это позволило бывшему СССР ликвидировать крайнюю нищету, обеспечить создание служб социального страхования, создать одну из самых всеобъемлющих систем социального обеспечения в мире, достичь одного из высоких уровней образования и здравоохранения, создать мощнейший военный потенциал, сравнимый с потенциалом Соединенных Штатов и значительно превышающий потенциал тех стран, которые в военном плане побеждали или угрожали России в прошлом, например Японии (в 1905 г.) или Германии (в 1914 – 1918 и 1941-1945 гг.).
Помимо создания оборонной промышленности советская технология доказала свои способности проявить себя на самом высоком международном уровне в таких областях, как авиация, электроника и прикладная физика. И все это – несмотря на блокаду в технологической области со стороны западных стран, от чего Япония, кстати, не страдала. В этих условиях развитие СССР является одним из крупнейших экономических достижений в мировой истории…»
Как видим, экономика СССР вовсе не была такой отсталой, как почему-то считают «реформаторы». При этом она дважды была разрушена чуть не до основания в результате трех войн (Первой мировой, переросшую в Гражданскую и Второй мировой) и дважды восставала буквально из руин. Кроме того, в предвоенные годы все ресурсы и средства страны бросались на военное строительство, а послевоенное развитие проходило в условиях «холодной войны» и гонки вооружений, что препятствовало нормальному развитию. Можно считать экономику бывшего СССР какой угодно, но только не малоэффективной.
Вообще же, если говорить об эффективности  той или иной экономической системы, то следует прежде всего поставить вопрос: а по каким, собственно, параметрам оценивать эту эффективность? Считается, что западная (рыночная) экономика неизмеримо эффективней бывшей советской экономики. Но откуда взялось это мнение? Да просто сравнили западную и советскую экономику между собой и пришли к выводу, что западная лучше.
 Однако, сравнивать можно по разным параметрам. Если сравнивать по одним параметрам, придем к одним выводам, если по другим – выводы могут быть другими. Поэтому, чтобы сделать объективные выводы, сравнение надо делать не по узкой группе специально подобранных показателей, а по разным, характеризующим разные стороны описываемого объекта, с тем, чтобы получить о нем максимально полное представление. И в этом случае эффективность западной экономики начинает выглядеть, по меньшей мере, сомнительной, что, в свою очередь, ставит под сомнение саму необходимость «перехода к рынку», во всяком случае, в том смысле, как это понимают «реформаторы».
Если мы в качестве показателя эффективности западной экономики возьмем объем товарной массы, которая в ней производится, то преимущества рыночной экономики кажутся бесспорными. Но если мы примем во внимание то колоссальное количество ресурсов, энергоносителей и труда, которое требуется для такого производства, а также гигантский платежеспособный спрос, который нужен, чтобы финансировать это производство, то нас просто возьмет оторопь и поневоле возникнет вопрос: а нам такое по силам? И нужна ли нам такая экономика?
Преимущества западной (рыночной) экономики при внимательном рассмотрении выглядят достаточно сомнительными. В странах Запада проживает 17,4% населения Земли. Однако потребляют эти страны свыше 70% всех добываемых в мире сырьевых ресурсов. Мы знаем, что на Западе практически во всех отраслях используются ресурсосберегающие технологии. Откуда же берется такая колоссальная ресурсоемкость западной экономики как целого? А дело в том, что западная экономика основана на конкуренции.
Скажем, для того, чтобы удовлетворить потребность всего западного мира в какой-то продукции, необходимо сто предприятий. А их тысяча! Предположим, что для того, чтобы обеспечить потребности Запада в какой-то другой продукции необходима тысяча предприятий. А их пять тысяч! При таком устройстве экономика и будет запредельно энерго- и ресурсоемкой, иного и быть не может. В западной экономике ресурсоемкость встроена не в используемые технологии, как в это было в СССР, а в саму структуру экономики, и никакие суперсберегающие технологии тут не помогут.
Но для того, чтобы переработать такую гигантскую массу ресурсов, необходимо иметь огромное число предприятий, и задействовать гигантское количество рабочих рук. Поскольку на Западе проживает не менее 1 млрд. человек, то и рабочих рук там сотни миллионов, в отличие от СССР, трудовые ресурсы которого насчитывали всего несколько десятков миллионов работающих. Однако даже при этом Запад, не смотря на все свои колоссальные возможности, не способен справиться с задачей переработки такого объема ресурсов.
Поэтому комплектующие детали для западных фирм изготовляются в Мексике, Бразилии и других странах, ресурсы для него добываются в Латинской Америке, Азии и Африке, а теперь еще и у нас, десятки и сотни миллионов людей во всем мире добывают для Запада нефть, газ, молибден, медь, никель, ниобий, свинец, алюминий и другие сырьевые ресурсы, перевозят грузы для него, производят первичную обработку сырья, при этом получают заработную плату несопоставимую с оплатой труда за ту же работу в странах Запада, а сами страны, в которых проживают эти сотни миллионов людей, становятся объектом товарной экспансии со стороны Запада И эти сотни миллионов людей во всем мире, работающих на Запад, тоже следует включать в трудовые ресурсы Запада. А в промышленный потенциал Запада следует включать и незападные предприятия, работающие на него. Мы таким потенциалом не обладаем, и не будем обладать никогда.
И это еще не все. Для того, чтобы финансировать такую гигантскую экономику, необходим не менее гигантский платежеспособный спрос. А откуда мы бы его взяли в СССР, численность населения которого никогда не достигала и 300 миллионов человек? И уж тем более, откуда  его взять в любой отдельно взятой бывшей советской республике?
Однако надо понимать и следующее. Мягко говоря, мнение об абсолютной эффективности западной экономики выглядит несколько преувеличенным. Точнее даже, наоборот, если взять результаты, которых добился Запад, и сопоставить их с теми усилиями, которые для этого потребовались, то вывод звучит неутешительно для него: более затратную, трудо-, энерго-  и ресурсоемкую экономику, чем западная (рыночная, гибкая и равновесная экономическая система), просто невозможно себе представить. Взглянем на таблицы 2,3.
Табл. 2.
Удельный вес экономически развитых капиталистических стран в потреблении основных видов минерального сырья (%)
Все первичные источники энергии 94
                         Нефть 87
                         Газ 89
                         Уголь 93
                         Сталь 84
                         Алюминий 92
                         Медь 93
Справочно: доля в мире (%), 1983 г.:
Территория – 23,9
Население – 17,4
Примечание: Зависимость экономически развитых капиталистических стран от импорта основных видов минерального сырья:
США – в начале 80-х годов за счет импорта покрывали более 50% потребления основных видов минерального сырья, а по 29 (из 37) стратегических видов этого сырья доля импорта превышала 80%.
Япония  –  по всем 37 стратегическим видам минерального сырья за счет импорта покрывала 98% потребностей.
Западная Европа  –  соответственно за счет импорта – 91%.
Источник: Бор М.З. «История мировой экономики». – М.: Дело и Сервис, 1998 г.
Табл. 3.
Импорт некоторых редких металлов в США, СССР, Японию и страны Европейского  экономического сообщества.
(100% означают полную ориентацию на импорт, 0% –- полное удовлетворение нужд промышленности за счет национальных ресурсов)
Металл США
(1981 г.)                   Япония
(1981 г.) Страны ЕЭС (1981 г.) СССР
(1982 г.)
Ниобий 100% 100% 100% 0%
Марганец 99 97 99 0
Бокситы 97 100 86 38
Тантал 90 100 100 0
Хром 88 99 97 0
Платина 85 98 100 0
Никель 75 100 100 0
Олово 72 96 92 24
Серебро 59 58 93 18
Цинк 53 53 81 0
Вольфрам 48 68 100 14
Золото 43 96 99 0
Железная руда
36
99
90
0
Ванадий 14 78 100 0
Медь 7 99 99 0
Свинец 0 73 74 0
(По материалам Горного бюро США)
Источник:  Скиннер Б. «Хватит ли человечеству земных ресурсов?» Пер. с англ. –  М: «Мир», 1989.
Мы знаем о зависимости стран Запада от энергоносителей, месторождения которых находятся, как правило, в незападных странах. Но кроме энергоносителей страны Запада потребляют гигантское количество и другого сырья, без которого современное производство просто невозможно. Об этом СМИ умалчивают, но главная особенность западной экономики – колоссальная ресурсоемкость, а не только энергоемкость. А следствие  такого  положения вещей – колоссальная зависимость от поставщиков ресурсов, что определяет западную политику, нацеленную на глобальный контроль над регионами, этими ресурсами обладающими.
Строго говоря, чудовищная трудо-, энерго- и ресурсоемкость западной экономики связана именно с ее структурой, то есть имманентно присуща ей. Из всех теоретически мыслимых экономических систем именно рыночная (гибкая и равновесная) экономическая система по этим параметрам является наиболее расточительной. А гибкость, адаптивность, такой системы не только не устраняет эти ее имманентные свойства, наоборот, она-то их и порождает!
Промышленный потенциал, используемый на Западе, является явно избыточным по отношению к его потребностям, коль скоро эта экономическая система основана на многократном дублировании всех элементов структуры (конкуренции). Отказаться от такого дублирования элементов западная экономика не может – в этом случае система потеряет свою гибкость и станет жесткой по преимуществу. То есть, она престанет быстро реагировать на изменения спроса, утратит способность к быстрой адаптации к меняющимся условиям, потеряет многие другие свои качества, а сам Запад в этом гипотетическом случае просто перестанет быть Западом и, скорее, будет походить на Советский Союз.
Конечно, на гигантский уровень ресурсо- и энергоемкости западной экономики оказывает влияние и исключительно высокий уровень потребления в странах Запада и его товарная  экспансия в незападный мир. Но несомненно и то, что сама по себе экономическая система, основанная на многократном дублировании элементов структуры, требует и высокого уровня потребления со стороны населения, и товарной экспансии просто для того, чтобы система находилась «в рабочем состоянии». И кроме того, только для того, чтобы поддерживать простое существование такой огромной экономической системы, не то что обеспечить ее развитие, требуется колоссальное количество ресурсов!
Здесь все взаимосвязано. Западная дискретная экономическая система, чтобы ее избыточные элементы не были отброшены за ненадобностью, должна быть постоянно загружена и, соответственно, использовать огромное количество ресурсов для производства. Поэтому на ее продукцию должен быть стабильно высокий спрос. А как создать такой спрос? Для этого необходимо, чтобы уровень доходов населения был достаточно высоким. Поэтому на Западе законодательно закреплена минимальная почасовая заработная плата. Конечно, законодательное закрепление минимальной заработной платы позволяет снизить социальную напряженность в обществе, но не следует забывать, что тем самым еще и гарантируется, что определенный уровень платежеспособного спроса со стороны населения будет всегда и число предприятий, производящих продукцию массового потребления, таким образом,  будет достаточно высоким, а экономическая система сохранит свою гибкость.
Кроме того, сами многократно продублированные элементы экономической структуры (предприятия) требуют повышенной, по отношению к реальным потребностям, обеспеченности оборудованием, что создает искусственный спрос на него и опять-таки искусственно обеспечивает загруженность станкостроительной, сталелитейной и многих других связанных с производством промышленного оборудования отраслей и также обеспечивает занятость.
Так что вопреки мифам о «саморегулирующейся рыночной системе» выживаемость и работоспособность такой системы обеспечивается искусственным путем. Методы искусственной регуляции этой системы, конечно, иные, чем были приняты в СССР, поскольку и сама система принципиально иная, но никакой «саморегуляции» тут и близко нет. Оборотной стороной такого положения дел и является гигантская энерго- и ресурсоемкость западной экономики. Ну а следствием – стремление к установлению глобального контроля над сырьевыми регионами, превращение их в свои рынки сбыта.
Вырисовывается тяжелая картина. Западная экономическая система, основанная на многократном дублировании элементов структуры, вынуждена сохранять огромное количество элементов, которые и обеспечивают ей гибкость, но при этом по существу являются избыточными. Для сохранения ее работоспособности необходимо создавать искусственный спрос, что и обеспечивает концепция «контролируемого износа» и другие меры.
Все это по совокупности приводит к тому, что экономика Запада является запредельно трудо-, ресурсо- и энергоемкой, что, в свою очередь, диктует проводимую во всемирном масштабе политику Запада, нацеленную на разделение населения планеты на «золотой миллиард» и остальное человечество, обслуживающее его потребности. Немного на свете стран, которые, как Китай, находят силы и возможности  противостоять давлению Запада. А отклониться от своего пути, предопределенного структурой экономической системы, Запад не в состоянии. Он обречен на колоссальную ресурсоемкость и проведение продиктованной этим обстоятельством внутренней и внешней политики. Это – колоссальный и неустранимый дефект рыночной (западной) экономической системы.
А вот что касается экономической системы  советского типа, то про нее можно сказать следующее. Вопреки всем пропагандистским клише, если объективно сравнить экономику Запада и бывшего СССР, то у последней кроме недостатков есть и серьезные преимущества:
 1) Неравновесие между товарной и денежной массой и переход на раздвоенную финансовую систему позволили освободить эту экономику из-под ограничивающего воздействия платежеспособного спроса населения, и она получила возможность развиваться вне зависимости от него. Этот ограничитель здесь снят. В модели же западной (рыночной) экономики все зависит от платежеспособного спроса: он растет – экономика идет в рост, сокращается – в экономике спад. То есть, тут введены дополнительные, по существу не нужные и даже мешающие, ограничения;
2) Функционирование части экономики на основе безналичных денег (точнее, счетных единиц) исключило ситуацию, при которой развитие может быть заторможено из-за нехватки финансовых средств. Здесь все определяется чисто техническими возможностями. А такая вещь как неплатежи или взаимозадолженность здесь просто не может возникнуть, соответственно, не может возникнуть и паралича экономики по этой причине. В рыночной экономике (экономике западного типа) такое невозможно, там если нет денег, обеспеченных товарной массой, –  то нет и развития, как бы ни были велики технические возможности. То есть, западная экономика устроена так, что  сама же себе мешает использовать все свои потенциальные возможности из-за далеко не всегда оправданной привязки к потребительскому сектору.
Иначе говоря, созданная в СССР экономическая система, функционирующая на основе раздвоенной финансовой системы, освобождает производство от привязки деньгам, обеспеченным товарной массой, и позволяет задействовать весь имеющийся наличии промышленный потенциал, не ставя себе же такое искусственное препятствия, как нехватка финансовых средств. Если технические возможности есть – они будут задействованы полностью, никакие финансовые ограничения тут помехой быть не могут.
Именно такое новаторское, революционное устройство экономической системы и позволило Советскому Союзу совершить свой гигантский, не имеющий равных в истории, экономический рывок, и стать второй сверхдержавой, несмотря на то, что он по своим возможностям многократно уступал Западу и по всем принятым на Западе критериям, подобный рывок не смог бы совершить никогда;
3) Жесткая организационная структура советской экономики, принципиально исключающая конкуренцию, (принцип «один к одному») позволила ей, с одной стороны, выйти  на индустриальный уровень развития, с другой – избежать чудовищной энерго- и ресурсо- и трудоемкости западной (рыночной) экономики. В противном случае индустриальной страной СССР не сумел бы стать никогда: он просто не смог бы преодолеть барьер энерго- и ресурсоемкости. Это гораздо более рациональная система в сравнении с системой западной;
 4) Централизованная система управления экономикой позволила концентрировать все усилия, ресурсы и средства на избранных направлениях, причем делать это оперативно и в кратчайшие сроки решать самые сложные задачи.
Все эти особенности мы можем смело отнести к преимуществам советской экономической системы, правильнее будет сказать, к преимуществам асимметричной экономики – неравновесной экономической системы, обладающей высокой степенью жесткости.
По существу, в СССР был разработан метод создания экономической системы, развитой больше, чем позволяет платежеспособный спрос населения (неравновесная экономическая система, асимметричная экономика). Этот ценный опыт открывает перед экономикой не только СНГ, но и других стран новые перспективы и еще ждет своего изучения и осмысления.
Есть и еще один исключительно важный фактор, который обязательно следует принимать во внимание, сопоставляя характеристики двух экономических систем, советской и западной. В годы «перестройки» утвердилось искусственно внедренное в сознание общественности мнение, что советская экономическая система является экстенсивной, а потому неэффективной в сравнении с экономической системой Запада. Данное утверждение является ложным, реальным фактам не соответствующим.
Действительно, экстенсивные методы хозяйствования в СССР в какой-то период его развития стали преобладающими. Но связано это не с пороком системы как таковой, а с целым рядом стратегических ошибок, допущенных руководством страны в 1960-е годы и с определенной слабостью советской экономической науки, которая не сумела разработать, обосновать и предложить общественности концепцию совершенствования экономической системы государства. Все это было дело вполне поправимым. Проблема заключалась в том, что никто сложившееся положение вещей «поправлять» не стал.
 С другой стороны, нельзя отрицать, что в западной экономике преобладали интенсивные методы ведения хозяйства. Однако это верно только по отношению к отдельным производствам. Если же сопоставлять две системы в целом, а не отдельные предприятия, то тут выявляется прямо противоположная картина.
Советская экономика добилась выдающихся успехов, опираясь на весьма скромное количество промышленных, предприятий, ограниченное число рабочих рук, небольшой платежеспособный спрос населения и относительно незначительный объем ресурсов, которыми располагала страна. Эта система устроена исключительно рационально. Как раз именно эта система по своим структурным характеристикам ориентирована на интенсивное хозяйствование, нужно только уметь правильно ею управлять.
Что же касается западной экономической системы, то выше мы уже приводили данные, показывающие, что эта система как целое обладает чудовищной энерго-, ресурсо- и трудоемкостью. И все это – ее неустранимые свойства. Экономическая система, базирующаяся на конкуренции и намертво привязанная к платежеспособному спросу (равновесная), не может не быть экстенсивной. Экстенсивность – ее имманентное качество, от которой в рамках данной системы просто невозможно избавиться. Она по своей структуре просто ориентирована на экстенсивность. Она невероятно энерго-, ресурсо- и трудозатратна и феноменально нерационально устроена. Для своего успешного функционирования эта система нуждается почти что во всей планете как сырьевой базе. Также эта система требует эксплуатации гигантского количества трудовых ресурсов для обслуживания своих потребностей. Нерациональность ее устройства, при внимательном рассмотрении, просто потрясает.
Обратим, однако, внимание на следующий момент. Экстенсивная  западная экономика отличается колоссальной ресурсоемкостью, которая обеспечивает ей высокий уровень развития. Но давно ли у Запада появились такие возможности? Совсем недавно – только в ХХ веке. Точнее даже, только после 1960-го года. «Объем добычи полезных ископаемых с 1950 года увеличился в 3 раза, а из всей массы добытых в ХХ веке полезных ископаемых 3/4 добыто после 1960 года» (Гладкий Ю.Н., Лавров С.Б. Экономическая и социальная география мира. –  М.: Просвещение, 2000).
Заметим главное. Тот феноменальный рост добычи полезных ископаемых, имевший место после 1960-го года, как следует из приведенных нами выше данных (табл. 2,3), происходил прежде всего в пользу Запада. В силу этого обстоятельства даже крайне неэффективная и нерациональная экстенсивная западная экономическая система сумела обеспечить себе бурный рост. Но сейчас, на это указывают многие неопровержимые факты, западная экономика зашла в полный тупик и стремительно теряет всякую жизнеспособность, об этом уже давно и на Западе пишут. Иными словами, та западная экономика, которая приводится многими в качестве образца для подражания, на самом деле возвысилась, достигла расцвета и пришла в упадок… при жизни всего одного поколения! В обывательском сознании такие вещи, конечно, укладываются с трудом, но это действительно так.
Если же говорить об экономической модели советского типа, то она предлагает выход из того тупика, в который зашла модель западная. Фактически, в СССР был создан новый тип экономической системы, нуждающийся в особых способах управления и особых способах реформирования (асимметричная экономика). Тот факт, что это –  принципиально новая, небывалая в истории и при этом весьма перспективная экономическая система, не был вовремя осмыслен ни основателями советского государства, ни их эпигонами, ни тем более «реформаторами». Во всяком случае, этот факт не был осмыслен полностью. Точно так же, к примеру, Христофор  Колумб до конца жизни не смог понять, что открыл новый континент: факт открытия Америки установил Америго Веспуччи, уже после смерти Колумба.
Первые руководители советского государства вынуждены были решать теоретически неразрешимую, с точки зрения науки того времени, задачу: как в кратчайшие сроки огромную слаборазвитую крестьянскую страну сделать промышленно развитой. Решая эту задачу, они нашли такое решение проблемы как создание неравновесной экономической системы (асимметричной экономики). И это решение оказалось новаторским.
Однако задача решалась преимущественно как сумма сиюминутных ответов на текущие вопросы. Теоретического обоснования найденное решение не имело ни тогда, ни впоследствии; обоснование было по преимуществу идеологическим. В результате советская экономическая наука катастрофически отстала от советской же реальности. Сейчас нам приходится пожинать плоды этого отставания. Тем не менее, советская экономическая практика все же дала вполне реальные плоды. Именно это нам следует иметь в виду в первую очередь. И не следует методы управления экономкой советского типа априори считать «неправильными». Сначала надо внимательно изучить эту систему, а уж потом разбираться, что в ней было «правильным», а что – нет. Как раз такого анализа «реформаторы» не сделали, не делают и, видимо, сделать просто не способны.
Вызывает сожаление, что советский опыт до сих пор по-настоящему не изучен и не проанализирован. Исследователей сбило с толку то, что идеологическим обоснованием создания советской экономической системы было построение, в отдаленном будущем, коммунизма. Именно под этим лозунгом осуществлялась индустриализация экономики СССР, приведшая к созданию экономики совершенно особого типа,  требующей специальных методов своего изучения и осмысления. А поскольку неизбежность построения  коммунизма – конструкция идеологическая, мало соотносящаяся с наукой как таковой, то и сама советская экономическая система была безосновательно признана неким «отклонением от нормы», которое и изучать незачем.
Подобный подход к проблеме является весьма поверхностным. Коммунизм советские руководители не построили, а вот оригинальную и дееспособную экономическую систему создали, хотя, конечно, изначально их цели были совсем иными. Но что с того? Тот же Колумб, между прочим, тоже плыл в Индию, а открыл Америку. Но никто не делает на этом основании вывод, что Америку надо «закрыть».
Одно дело, что там советские руководители хотели создать, исходя из идеологических соображений. И совсем другое, что у них получилось на практике, какая социально-экономическая система. Можно не соглашаться с коммунистической идеологией, но почему бы не изучить советскую практику? И постараться понять, в чем она может быть полезной и поучительной. Мы не должны допускать, чтобы соображения идеологического характера помешали нам изучать самих же себя. Иррациональность не может быть положена в основу объективного анализа.
Взглянем на развитие мировой экономики в двадцатом веке. «СССР оказался одной из двух стран мира, стремительно прорвавшихся в группу развитых в промышленном отношении… Среди крупнейших стран мира только Япония (за послевоенный период) превысила уровень дохода ВВП на душу населения СССР, хотя Китай, будучи на крайне низком уровне развития, также недавно вступил на путь весьма ускоренного экономического развития…» (Дж. Росс).
Почему ни одна незападная страна, кроме СССР не смогла добиться таких успехов? Латинская Америка, например, обладает огромными природными ресурсами и при этом избыточной и дешевой рабочей силой, а также потенциально колоссальным рынком сбыта. Однако за один и тот же период (с 1913-й по 1970 г.) средний доход ВВП на душу населения в сравнении со  странами ОЭСР в Советском Союзе  увеличился с 25 до 50%, в то время как в Латинской Америке он  вырос только с 25 до 28%, а в странах Азии (исключая Японию) с 12 лишь до 18%. А ведь СССР за этот период пережил три разрушительные войны и революцию.
Заметим при этом, что если доход на душу населения в СССР вырос к 1970-му году до 50% от дохода в странах ОЭСР, то ведь и в странах ОЭСР он существенно возрос к этому времени по сравнению с 1913 годом. Иначе говоря, экономический рывок СССР был еще более значительным, чем можно понять из сухих цифр. Почему такой рывок не смогли сделать другие незападные страны? Потому что в СССР был найден свой, новаторский, путь развития, принципиально отличающийся от традиционного. Ставка была сделана на недопущение конкуренции как по горизонтали, так и по вертикали (жесткость), неравновесие (асимметрию, диспропорциональность), раздвоенную финансовую систему, концентрацию усилий на избранных направлениях. Именно применение этого революционного, и до сих пор теоретически толком не осмысленного метода и позволило совершить СССР то, что другим странам оказалось не под силу.
Только та страна, которая сумела выработать свой оригинальный путь развития, смогла преодолеть барьер ресурсо- и энергоемкости, характерный для традиционной (рыночной) экономической системы, и выйти в число развитых в промышленном отношении.
А вот, скажем, та же Латинская Америка, от традиционного пути отказаться не сумевшая, сейчас является по преимуществу лишь сырьевым придатком более развитых стран и к тому же придавлена гигантским государственным долгом. А ведь потенциал Латинской Америки исключительно высок. Только воспользоваться им она не сумела или, во всяком случае, пока не сумела. Почему? Экономики латиноамериканских стран работают на принципе равновесия (т.е. они могут быть описаны  при помощи тождества количественной теории денег), а для такой экономики, чтобы совершить рывок в развитии, необходимо иметь в своем распоряжении промышленный потенциал, который имеется (или, во всяком случае, был) у Запада, но которого нет и никогда не будет у Латинской Америки и вообще ни у кого в мире. Представляется вероятным, что экономический рывок латиноамериканские и другие страны «третьего мира» могли бы совершить, модифицировав для своих конкретных условий принципы функционирования экономической системы, эмпирически выработанные в СССР – жесткость и неравновесие (асимметрия).
Резкое отличие советской экономической системы (асимметричной экономики) от западной не означает ее несостоятельности. При внимательном и объективном ее рассмотрении трудно не заметить, что достижения СССР были выдающимися.
 А для незападных стран, можно предположить, различные модификации советского опыта (ориентация на жесткость, т.е. исключение или ограничение конкуренции, использование принципа асимметрии, опора на государственный сектор, расширение планирования «сверху») – вообще чуть ли не единственный способ совершить рывок в развитии.
Иначе говоря, есть веские основания полагать, что советский опыт имеет мировое значение и еще будет взят на вооружение многими странами. Очень многое говорит в пользу того, что будущее мировой экономики именно за неравновесными (асимметричными) экономическими системами с высокой степенью жесткости, а не за традиционными – рыночными (гибкими и равновесными). Другими словами, есть все основания полагать, что советская экономическая система – это прообраз экономики будущего.
Что же до западной экономики, которая бездоказательно принимается «реформаторами» за самую «правильную» и единственно возможную, то мнения, что современная западная (рыночная) экономика зашла в исторический тупик, сейчас придерживаются многие.  Так, выдающийся экономист современности, профессор Йельского университета, директор Центра им. Фернана Броделя по изучению миросистем, экономик и цивилизаций Иммануил Валлерстайн (США) полагает, что «сегодня капитализм переживает системный кризис – система больше не может работать по тем правилам, по которым она работала на протяжении пятисот лет, с момента своего возникновения».
По мнению Валлерстайна, западная экономическая система сейчас сталкивается с проблемами, у которых нет решения в рамках традиционных институтов капитализма. Проще говоря, с его точки зрения, полное крушение западной экономической системы – всего лишь дело времени. Подобные взгляды сегодня разделяют многие крупные ученые во всем мире, можно привести впечатляющий список имен. Возможно (и скорее всего), переход к неравновесной (асимметричной) экономической системе – это и есть выход из тупика и для Запада.
Откуда же, повторим, взялось никем не обоснованное и ничем не подтвержденное мнение, будто у советской экономики были  одни недостатки? Механизм создания такого мнения прост. Из общего контекста вырывались отдельные факты, которые говорили о том, что советская экономика затратна, неэффективна, не имеет перспектив и должна быть заменена другой, более эффективной экономической системой (под которой понималась исключительно западная экономическая система). При этом умышленно или по невежеству игнорировались те факты, которые говорили о том, что эта система рациональна, эффективна, имеет хорошие исторические перспективы, обеспечивает населению приемлемый уровень жизни, добилась значительных успехов, а в будущем способна добиться еще большего.
Аналогично, при оценке западной экономики, опять-таки умышленно или по невежеству, принимались во внимание только те факты, которые говорили о том, что западная экономика создает высокий уровень жизни, эффективна, адаптивна, обеспечивает благополучие жителям западных стран и т.д. На этом основании делали вывод, что западный путь развития – единственно возможный для всего человечества.
При этом полностью игнорировались те факты, которые говорили о том, что западная экономика настолько ресурсо- и энергоемка, что для ее нормального функционирования необходимо использование ресурсов чуть ли не всей планеты; что на обеспечение высокого жизненного уровня в странах Запада работают десятки и сотни миллионов рабочих рук во всем мире; что использование подобной экономической системы дало процветание только очень небольшому числу стран; что, наконец, западный путь развития попросту невозможен для незападных стран, в особенности для нас, поскольку структурные характеристики нашей экономики с характеристиками западной экономики несхожи абсолютно.
Специально подбирая факты, обосновывающие определенный постулат, и полностью игнорируя факты, опровергающие его, можно, конечно, «доказать» все что угодно. Но к науке это не имеет отношения. Объективного анализа экономической системы советского типа, ее особенностей, возможностей и потенциала «реформаторы» так и не представили.
Из сказанного вовсе не следует, что советская экономика была верхом совершенства и ни в каких реформах не нуждалась. Ничуть. Реформировать ее, конечно, было необходимо, но именно реформировать, а не разрушать, и тем более не пытаться переводить на принципы работы, которые с ее структурой попросту не совместимы.
Если даже бегло взглянуть на экономическую историю СССР, то легко заметить следующее. Созданная исторически мгновенно и чуть ли не на пустом месте, советская промышленность в предвоенные годы располагала относительно небольшим количеством предприятий. Соответственно, управлять всеми ими можно было из единого центра, для чего и были разработаны специальные методы (балансовый метод, система планирования и т.д.).
В послевоенные годы, однако, в СССР был совершен гигантский скачок в развитии, количество предприятий резко возросло, экономика многократно усложнилась и управлять ею прежними методами стало невозможно. Иначе говоря, система управления объектом вошла в противоречие с самим управляемым объектом. Положение усугублялось рядом стратегических ошибок, допущенных высшим руководством страны в середине 60-х годов, но этот момент требует отдельного рассмотрения.
Необходимо было менять систему управления, т.е. выделить ту часть экономики, в которой прямое управление было неэффективно, бессмысленно и даже вредно и отпустить ее в «свободное плавание». Нужные решения, однако,  не были найдены, необходимые методы реформирования системы управления экономикой не были выработаны. Хуже того, в качестве выхода из создавшегося положения были предложены меры непродуманные, необоснованные, адекватность которых не была доказана. Последствия известны.
Сейчас мы стоим перед необходимостью вновь пересмотреть все, что было сделано за последние годы и взяться за работу по поиску путей выхода из катастрофы. Если эти пути не будут найдены, нас ожидает только одно – полный крах. И не следует заблуждаться на этот счет.
Не мешало бы задуматься и над тем, в каком бы жалком положении сейчас находился бы, например, Китай, если бы его руководители, начиная реформы, вдруг бросились бы строить «рыночную экономику», вместо того, чтобы взяться за создание двухсекторной экономической системы с высокой степенью жесткости, доминирующим государственным сектором и мощным государственным регулированием.
«Решения XXV-го съезда компартии Китая недвусмысленно указывают на недопустимость снижения роли государственного сектора в народном хозяйстве страны. В 1996 году на его долю приходилось… 28,5% объема производства. На государственных предприятиях занято более 66% всех рабочих и служащих промышленности… Иными словами, государственный сектор был и остается становым хребтом китайской экономики» (Гельбрас В.Г., профессор, ин-т стран Азии и Африки, МГУ. «Известия», 1 апреля 1998 г.).
«Во второй половине 80-х… были созданы такие новые для Китая отрасли промышленности, как производство металлургического и шахтного оборудования, авиационная, автомобильная, станкостроение, цветная металлургия, ядерная и космическая энергетика, производство крупномасштабных интегральных схем и ЭВМ… При сохранении господствующих позиций государственного сектора увечилась доля кооперативного и частного сектора… Во второй половине 80-х – начале 90-х гг. общее руководство торговой деятельностью в Китае осуществляло Министерство торговли: оно разрабатывало единые инструкции по управлению торговлей, координировало межотраслевые связи, участвовало в составлении годовых и перспективных планов, контролировало  ход выполнения плановых заданий.
Местные торгово-административные организации были подчинены вышестоящим. Государственный сектор занимал лидирующее положение… Государство контролировало запасы важнейших для народного хозяйства товаров, осуществляло единые меры по снабжению городских и сельских рынков всей страны, координировало отношения между различными сферами торговли, осуществляло распределение товаров между населенными пунктами. Коллективный и индивидуальный секторы торговли рассматривались как важное дополнение к государственному сектору  экономики… Именно государственный, а не частный сектор, по-прежнему является важнейшим фактором экономического развития страны» (Бор М.З. История мировой экономики. – М.: Дело и Сервис, 1998.).
«Успех Китая строился на совершенно другом типе экономической политики. Там не делали попыток приватизировать существующий государственный индустриальный сектор или же либерализовать цены во всех отраслях экономики. Именно способность использовать государственный сектор для контроля относительно уровня цен в экономике между монополизированным и немонополизированным секторами является сердцевиной китайской реформы… Но население следует защитить от последствий роста цен в немонополизированных секторах. Критический вопрос… – это как найти средства для начальных ресурсов на субсидирование потребления или на увеличение зарплат, чтобы «включить процесс». Ясно одно: на основе политики приватизации госсектора и либерализации цен их не найти вообще» (Дж. Росс, профессор, Великобритания).
А как осуществляются экономические реформы в подзабытом у нас сейчас Вьетнаме? «Сегодня 75-миллионная СРВ, Социалистическая Республика Вьетнам – наиболее развивающаяся страна Азиатско-Тихоокеанского региона, край «победившей перестройки». Ее ВВП до 1998 года рос ударными темпами в 9 – 10 процентов в год, и хотя мировой финансовый кризис сбил их до 5,8 процента, Вьетнам снова разгоняется. Правящая Компартия, обеспечивая желанную для инвесторов и предпринимателей стабильность… уверенно держит курс в мировую экономику.
Хотя по части приватизации и акционирования СРВ далеко отстает от РФ, по активности малого бизнеса, бойкости торговли  и изобилию качественных товаров (сделанных у себя, а не завезенных из Тайваня или Турции) вьетнамские мегаполисы не уступают Москве, выгодно отличаясь от нее  низкими ценами. Повсюду видишь корпуса фабрик, построенных зарубежными инвесторами. Мелькают вывески – «Рибок», «Ред Булл», «Эл Джи»…
[Во Вьетнаме] нет частной собственности на землю… зато есть государственный порядок. И плевать матерым капиталистам-инвесторам на то, что в этой стране правят коммунисты. Прямые иностранные инвестиции в экономику СРВ составляют 35 миллиардов долларов – семикратно больше, чем в РФ до обвала 17 августа-98. Вьетнамцы при участии японо-корейского капитала открывают под Ханоем большой технополис, где будут развиваться инфотехнологии будущего.
Огромные валютные прибыли от экспорта нефти достаются не группам лиц, а государству. Они не тратятся на всякую бесполезную дребедень «новорусских» вроде «тачек» в четверть миллиона долларов, бассейнов с шампанским и аляповых особняков…, а перераспределяются государством в перспективные отрасли экономики. Тогда как малому и среднему бизнесу дана полная свобода. А это и есть – самая главная свобода, которой нет в реформаторской России» (Максим Калашников. Битва за небеса. –  М.: Аст., 2002 г.).
А о чем нам говорит опыт Южной Кореи? В 1954 году (после окончания войны с Северной Кореей) Южная Корея была слаборазвитой аграрной страной, уступающая по доле ВВП на душу населения даже Нигерии. Сейчас же она – один из признанных мировых экономических лидеров. Как ей удалось добиться этого?
«Вмешательство государства в самые разные стороны жизни общества считается в Корее благом – хотя образованные корейцы прекрасно знакомы с европейскими воззрениями на государство и гражданское общество.
В докладе о южнокорейской экономике, подготовленном по заказу Всемирного банка, говорится: «Озадачивающим парадоксом является то, что корейская экономика в очень большой степени зависит от многочисленных предприятий, формально частных, но работающих под прямым и высокоцентрализованным правительственным руководством»… Американский экономист пишет: «Южная Корея представляет собой командную экономику, в которой многие из действий отдельного бизнесмена предпринимаются под влиянием государства, если не по прямому его указанию» (Ланьков А.Н. Конфуцианские традиции и ментальность современного южнокорейского горожанина. –  «Восток», 1996, №1.).
Как видим, Китай, Вьетнам, Южная Корея (и, кстати говоря, некоторые другие страны) осуществляют успешные экономические реформы, в отличие от стран СНГ, но их подход к реформам совсем иной, не такой как у нас.
А вот еще один весьма показательный пример. Многие знают, что Индия в последние десятилетия показывает высокие темпы развития и на глазах превращается в экономического гиганта. Но все ли у нас понимают, как устроена индийская экономика?
«Если судить по внешним параметрам, то индийский госсектор – а это около 150 тыс. предприятий – в целом является прибыльным. Однако обеспечивается это незначительным числом нефтяных корпораций, а также несколькими крупными транспортными и энергетическими предприятиями. Все остальные либо убыточны (в советской терминологии, планово-убыточные), либо не дают прибыли.
Однако это не просто масса государственных и убыточных предприятий. Они производят подавляющую часть промышленной продукции промежуточного назначения, значительную долю орудий труда и по сути являют собой становой хребет всего индийского производства. Хотя и убыточные или бесприбыльные, но эти госпредприятия через сеть прямых и обратных внутри- и межотраслевых связей включены в единый народнохозяйственный комплекс. Комплекс без своего станового хребта просто рассыплется.
И дело не только в технико-технологических связях, делающих государственные и негосударственные предприятия единым производственным целым. Дело еще и в том, что благополучие многих прибыльно работающих компаний, преимущественно частных, связано с практикой государственных вливаний ресурсов в убыточное по преимуществу основание национальной экономики, откуда многие компании частного сектора получают по льготным ценам сырье, полуфабрикаты, оборудование и т.д. Подобные очаги убыточности, нуждающиеся в государственных дотациях, но через положительный внешний эффект обеспечивающие жизнь всего народнохозяйственного организма, есть в экономической системе всех государств мира, независимо от уровня развития.
Теперь представим себе сумасшедшую ситуацию, когда правительство, желая добиться благой, казалось бы, цели,  – ликвидировать очаги убыточности в национальной экономике, – прекращает поддерживать убыточные, не приносящие прибыли производства, большинство из которых находится в госсекторе. Каким бы путем при этом ни пошло правительство,  – через прямое ограничение или через приватизацию соответствующих предприятий, – экономике страны грозит один и тот же результат, а именно слом всего межотраслевого оборота, развал воспроизводственного процесса, деиндустриализация и массовая безработица» («Финансовый вестник» № 5, 1993 г.).
Обратим внимание на следующий факт. Китай и Вьетнам – страны коммунистические. Южная Корея во всем мире признана высокоразвитой капиталистической, а сейчас уже и вполне демократической страной. Индия считается развивающейся и тоже демократической страной. Однако методы регулирования экономики они используют весьма схожие. Следовательно, дело не в господствующей идеологии. В чем же суть экономических реформ в перечисленных странах?
Достаточно бросить даже беглый взгляд на них, чтобы понять, в чем тут дело: во всех этих странах была создана двухсекторная экономическая система. Базовые отрасли промышленности и предприятия, имеющие стратегическое значение для экономики, ее «скелет», находятся под прямым государственным управлением и функционируют на основе планирования и жесткого регулирования из единого центра. Те же сектора, которые в таком жестком регулировании не нуждаются, отпущены в «свободное плавание».
При этом если в Китае, Индии и Вьетнаме – мощный государственный сектор, то подход Южной Кореи несколько иной. Там предприятия, находящиеся под государственным управлением, формально находятся в частной собственности. Но не следует обманываться, государство управляет ими не менее жестко, чем в КНР или СРВ и работают они «под прямым и высокоцентрализованным правительственным руководством» (Ланьков). Методы при этом используются те самые, какие были многократно  охаяны у нас и вызывают аллергию у «реформаторов» – командно-административные: «Южная Корея представляет собой командную экономику».
Почему руководители Китая, Вьетнама, Южной Кореи и некоторых других стран не стали копировать западные методы управления экономической системой, а разработали свои, адаптированные к своим, а не чужим реалиям? Ответ лежит на поверхности.
Все перечисленные страны по своему промышленному потенциалу не идут ни в какое сравнение с США или ЕС, с их населением, начитывающим сотни миллионов человек, и сотнями тысяч предприятий. Развитая конкуренция, как фактор регулирующий, здесь исключена (иначе говоря, экономики этих стран обладают высокой степенью жесткости). Следовательно, надо брать под прямое управление ключевые сектора экономики, а в «свободное плавание» отпускать только те, в которых конкуренция возможна, что в этих странах и сделали.
Умозаключения  –  простейшие, они под силу любому. И кстати говоря, обстоятельства, в которых находятся вышеназванные страны, – это те самые обстоятельства, которые характерны и для страны СНГ! Руководителей же КНР, СРВ, Республики Индия или Республики Корея ни в малейшей степени не смущает, что методы, которые они используют в своей экономической практике, находятся в разительном несоответствии с западной экономической теорией: им понятно, что для их конкретных условий западная теория оказалась попросту неверной, поскольку она создавалась для экономической системы, обладающей иными структурными характеристиками.
При этом, заметим, ни одной из перечисленных стран широкое использование командно-административных методов управления экономической системой и централизованное планирование в государственном масштабе не помешало занять существенное место в мировой экономике. В этом их отличие от стран СНГ, в которых жалкие попытки «интеграции в цивилизованный рынок» свелись к хищническому разграблению невозобновляемых ресурсов.
Между прочим, чтобы прийти к тем же выводам, к каким пришли руководители КНР, СРВ, Индии,  Южной Кореи и некоторых других стран, и взять на вооружение схожие методы управления не нужно быть Нобелевским лауреатом по экономике. Достаточно обладать элементарным здравым смыслом.
Твердо можно сказать следующее. Вопрос, какая экономика эффективней, вообще лишен смысла. Он просто  не имеет однозначного ответа. Смотря, по каким параметрам. Смотря, с какой точки зрения. Смотря, по тому, какие требования мы предъявляем к данной экономической системе. Смотря по тому, какими возможностями она обладает и каких результатов относительно своих возможностей добивается. Одного единственного «правильного» ответа на эти вопросы нет и быть не может.
Если в качестве критериев эффективности советской (жесткой и неравновесной, асимметричной) экономики выбрать такие признаки, по которым ее превосходит экономика Запада (система гибкая и равновесная), то вполне естественно, что она будет выглядеть довольно непривлекательно.
Но если эффективность оценивать по способности концентрировать технологические и иные ресурсы на избранных направлениях, по устойчивости к внешним воздействиям и экономическим потрясениям, по общей рациональной структуре, не допускающей дублирования производственных функций (конкуренции) и вследствие этого избегающей сверхвысокой энерго-, трудо-  и ресурсоемкости даже при использовании нерациональных технологий, по способности обеспечивать определенные социальные гарантии даже при не слишком значительных возможностях, и т.п., то в этом случае эффективность асимметричной (советской) экономики  покажется на порядок или даже на несколько порядков выше, чем у экономики западной (равновесной). «КПД» экономики советского типа многократно превышает «кпд» экономики западного типа. Факторы, которые обеспечивают данной экономической системе это преимущество, мы уже перечисляли.
Мы должны внимательнейшим образом изучить потенциальные возможности экономической системы советского образца, коль скоро другой системы у нас все равно нет, и научиться использовать их, но уже не как в советский период, т.е. по преимуществу эмпирически, а научно обоснованно.
А вот от попыток построить экономическую систему западного образца нам следует решительно отказаться. Западная экономика, конечно, создала для преобладающей  части жителей Запада высокий уровень жизни. Однако если мы примем во внимание то, какого ресурсного обеспечения требует эта экономическая система для своей работы, сколько она потребляет энергоносителей, какое гигантское количество трудовых ресурсов ей необходимо, какой платежеспособный спрос требуется, чтобы обеспечить ее устойчивость и ряд других подобных факторов, то эффективность, рациональность и сама разумность такой экономической системы, а следовательно, и сопутствующего ей социального устройства, немедленно будут поставлены под сомнение.
Следует вообще отбросить подход, при котором аксиомой считается, что нам обязательно нужно «перейти» к рыночной экономике (гибкой равновесной экономической системе) как к более эффективной уже просто потому, что это, как показано в настоящей работе, вообще невозможно.
Наша задача, следовательно, должна быть сформулирована следующим образом: цель состоит в том, чтобы повысить качество имеющейся в нашем распоряжении экономической системы.
Но дело не только в этом. Изучая  структурные характеристики экономической системы советского типа, ее потенциал и методы управления такой системой, мы приходим к  выводу, что именно эта система является более рациональной и требует гораздо меньше усилий для достижения поставленных целей, чем система западная. По целому ряду ключевых параметров она намного эффективней. Эта система еще плохо изучена и была плохо отработана, но шлифовка ее – всего лишь дело времени. Будущее, в чем трудно сомневаться, – за ней. Иначе говоря, разработанный в СССР метод организации экономической системы на новых, ранее неизвестных экономической науке и почти не исследованных  принципах, открывает  новые перспективы не только для стран СНГ, но и для всего мира. И это очень важно понимать.
Для нас же сегодня самое главное то, что мы теперь уже можем точно определиться, в каком направлении нам следует двигаться и аргументировано доказать необходимость радикальной смены всего осуществляемого в СНГ экономического курса.
Заключение
Когда начался путь советского государства к развалу, к обнищанию населения, к локальным вооруженным конфликтам, к разрухе? Не рассматривая все причины, приведшие нас к катастрофе, бегло обрисуем только те из них, которые касаются экономики.
К середине 70-х годов ХХ века в советской экономике накопились серьезные проблемы, требующие своего решения. Резко упала производительность труда, начал стагнировать рост жизненного уровня населения, замедлился научно-технический прогресс и т.д. Одним словом, стали нарастать те  тенденции, которые впоследствии окрестили «застоем». Высшее руководство страны понимало, что необходимо найти выход из складывающейся ситуации. За помощью оно обратилось к ученым. Для решения поставленной задачи Президиум АН СССР и Госкомитет СССР по науке и технике своим постановлением № 159/484 от 4 декабря 1981 г. образовали «Проблемную комиссию по совершенствованию планирования и управления народным хозяйством» в составе: Л.И. Абалкин, А.Г.  Аганбегян, П.Г. Бунич, Л.М. Гатовский, Б.З. Мильнер, В.Л. Перламутров, Н.Я. Петраков, Е.Г. Ясин, Н.П. Федоренко. Все это люди в советской экономической науке известные, все они в той или иной мере причастны к «реформам», а некоторые из них даже успели поработать в советском правительстве при Горбачеве, другие – в правительстве России, при Ельцине.
Год спустя, в декабре 1982 года, «Проблемная комиссия» представила пакет предложений, предусматривающих усиление действия рыночных механизмов в советской экономике. Однако целый ряд ответственных ученых выступил против принятия предложений «Проблемной комиссии» и ее проект был отклонен. На июньском, 1983-го года, Пленуме ЦК КПСС было отмечено, что мы до сих пор еще не изучили в должной мере общество, в котором живем и далеко не полностью сознаем присущие ему потенции и закономерности. Было рекомендовано развернуть в научных кругах дискуссию, в ходе которой предполагалось выработать реалистичную, адаптированную к нашим условиям программу, обеспечивающую качественное повышение эффективности советской экономики.
Такая дискуссия на страницах научной печати действительно состоялась. Она показала, прежде всего, что ученые сами толком не понимают, что происходит в советской экономике и как выходить из сложившейся ситуации. Наиболее агрессивно вели себя сторонники «перехода к рыночным отношениям». Однако в качестве «научных» аргументов они использовали в основном эмоции, а за истину выдавали факт критичности.
Российский экономист В.М. Якушев впоследствии саркастически заметил по поводу той дискуссии: «Выявилось, что сторонники перехода к рыночной экономике, хотя и занимают ключевые позиции в академической науке, не имеют весомых научных аргументов в поддержку своих предложений» (Якушев В.М. Не разрушать, а созидать. – В сб. Альтернатива: выбор пути. – М.: Мысль, 1990.). Дискуссия состоялась, но способы разрешения проблем так и не были найдены. Было решено пока оставить все как есть, и переключиться на укрепление трудовой дисциплины. Так что, вопреки распространенному мнению, что «реформы» свалились на наши головы, как снег на голову, они вызревали в течение ряда лет и обрушились на нас не сразу и не вдруг.
Почему же «реформаторам» удалось навязать свою практически ничем не подтвержденную точку зрения, что нам просто-напросто необходимо «перейти» к рыночным отношениям – и все проблемы будут решены? Почему когда «реформы» практически сразу приняли такой оборот, что стало ясно что они ведут к катастрофе, никто не смог аргументировано доказать их гибельность? А ведь и с самого начала, и впоследствии многие высказывали мнение, что такие «реформы»  –  непродуманная и опасная затея и браться за дело повышения качества советской экономической системы следует более осторожно, взвешивая последствия каждого своего шага.
Проблема нашего общества заключалась в том, что на тот момент экономическая наука (как отечественная, так и зарубежная) оказалась просто неготовой ответить на вопрос: как же все-таки можно действительно реформировать советскую экономику? Физик, академик Юрий Каган, с едкой насмешкой над «идеологами реформ», вспоминает: «В советские времена в Курчатовском институте я руководил семинаром, где выступали все ведущие экономисты, не имевшие тогда широкой трибуны, – Шаталин, Аганбегян, Заславская, Петраков, Шмелев, Абалкин… Они доказывали, что советская экономика ведет в пропасть. Я спрашивал у них: у вас есть идея, как перейти от того, что не нужно, к тому, что нужно? Они отвечали: мы не востребованы, вот когда нас востребуют, мы за месяц напишем нужную программу. Ну и что из этого вышло?» («Известия», 5 июля 2003 г.).
«К сожалению, после апреля 1985 г. возобладало нетерпение. Видимо, авторам проекта рыночных реформ в экономике удалось быстрее убедить новое руководство страны в эффективности их предложений. Дискуссия, несмотря на провозглашенную гласность, была прервана, возражения против проекта отклонены» (В.М. Якушев).
Который год идут «рыночные реформы», который год «строится рыночная экономика», но за все это время так и не были поставлены принципиальные вопросы: а что такое рыночная экономика? что такое рынок? что такое рыночные отношения? какую экономику считать рыночной, а какую нерыночной? какие отношения считать рыночными, а какие нерыночными? по каким признакам можно различить рыночную и нерыночную экономику? как перейти от второй к первой? какие меры нужно для этого принять? возможно ли это в принципе? А может, это вообще невозможно!
Что такое наша экономика? По каким признакам она является рыночной, а по каким нерыночной? Могут ли в ней  использоваться методы управления, характерные для рыночной экономики? Если могут, то в каком объеме? Каких результатов мы ждем от преобразований? Можем ли мы быть уверены в том, что результаты будут именно такими, какие мы ждем? И т.д.
На все эти вопросы нет ответа. Более того, экономическая наука никогда и не задавалась подобными вопросами, считалось, что все это и так понятно. Почему? Нет ответа. Считалось, что достаточно изменить форму собственности – и мы уже получим рыночную экономику в готовом виде. Почему? Нет ответа. Между тем, форма собственности – это вообще не экономическая категория, форма собственности – это категория правовая. И изменив правовое отношение  собственности мы не можем изменить структуру нашей экономики. Наша наука не смогла уразуметь этот факт!
У нас вопрос о различиях в структурных характеристиках западной (рыночной) и советской (нерыночной) экономических систем был изначально подменен вопросом о различиях в форме собственности. Путь к повышению качества советской экономической системы  «реформаторы» увидели в изменении формы собственности, оставив характеристики ее структуры без внимания. Но ведь рыночная (западная) экономика обладает, кроме всего прочего, такими существенными признаками как конкуренция, базирование на дискретных технологических циклах и равновесие между товарной и денежной массой, а этих-то признаков у нас нет и в помине. О какой же «рыночной экономике» уже который год твердят «реформаторы»? И можно ли при таком теоретическом осмыслении проблем вообще хоть что-то реформировать?
Опасность видится еще и в следующем. Уже который год наши студенты учатся исключительно по западным учебникам, описывающим совсем другую реальность, отличающуюся от нашей реальности как небо от земли. А других учебников просто нет. Вооруженные неприменимым к нашим условиям знанием, эти  выпускники вузов очень скоро начнут управлять (и уже управляют) всей нашей экономикой. Да разве мало нам бед? Их же всех теперь переучивать надо! И серьезные ученые уже давно это поняли.
«…«экономикс» ныне – альфа и омега экономической теории. Трудно не согласиться с теми, кто утверждает, что мы стали жертвой бума переводных учебников «экономикс», которые к нашей действительности не ближе, чем «Капитал» Маркса, что преподавание «экономикс» по сути сводится к описанию отсутствующих в России рыночных моделей» (Валовой Д.А., д.э.н., профессор, «Российский экономический журнал» № 4, 2003 г.).
Вообще же, необходимо знать следующее. Вся современная мировая экономическая наука находится в глубоком застое. Западная экономическая теория, которая считается у нас последним достижением научной мысли, создавалась, как мы указывали, в основном в XIX-м – первой половине ХХ-го века. Она является в значительной степени устаревшей даже и для западного общества, там это давно признают.
Наука рождается прежде всего как обобщение опытных данных, так называемая же «современная» западная теория создавалась как обобщение и анализ тех тенденций, которые господствовали в западной экономике десятилетия назад. А ведь само западное общество с тех пор сильно изменилось, и западная экономика сейчас совсем не та, какой она была до Второй мировой войны.
 «Современная» западная теория далеко не во всем адекватна современной западной же реальности, на это многие и на Западе указывают.
«С конца Второй мировой войны и до начала 70-х годов корпорации функционировали в сравнительно стабильной атмосфере. «Прирост»  был ключевым словом. Доллар был королем. Валюты оставались стабильными на протяжении длительных периодов. Послевоенные финансовые структуры, основанные на бреттон-вудских соглашениях капиталистических индустриальных правительств… казались незыблемыми. Экономисты настолько доверяли собственным возможностям контроля экономического механизма и предсказаниям его развития, что небрежно говорили: он «просто и легко настраивается».
Сейчас эта фраза вызывает только насмешливую ухмылку… Бывший министр финансов США Майкл Блюменталь говорит, что «экономисты близки к банкротству в понимании сложившейся ситуации, как до, так и после свершившегося факта». Стоя на груде осколков крушения экономической теории и руинах послевоенной экономической инфраструктуры, генераторы идей в корпорациях проявляют все большую и большую неуверенность» (Тоффлер Э. Третья волна. Пер. с англ. –  М.: АСТ, 2002.).
У нас же западные теории, описывающие совсем другую реальность и к тому же сильно устаревшие, воспринимаются как самое последнее достижение науки. Да что уж тут говорить, если самым популярным учебником экономики на Западе до сих пор остается учебник Пола Сэмюэльсона! А все последующие западные экономические учебники, по существу – всего лишь различные его модификации, принципиально от него не отличающиеся. Так ведь тому учебнику уже полвека! За истекшие пять десятилетий и мировая и западная экономика изменились так, как никакому Сэмюэльсону и не снилось. Иначе говоря, «современные» западные теоретические воззрения на экономику рассматривают ту реальность, которая давно ушла в прошлое, не существует и уже никогда не повторится. Ее просто нет.
Несостоятельность «современной» западной экономической теории, ее неадекватность реальности, которая наличествует в мире на сегодняшний день, ее неспособность предложить решения именно сегодняшних проблем, а не тех проблем, что давно отошли в минувшее  –  вот причина, по которой весь западный мир, это совершенно очевидно, все глубже погружается в экономическую трясину. Западные экономисты просто не могут  понять, что происходит и предложить правительствам стран Запада рецепт выхода из череды кризисов, нарастающих лавинообразно и грозящих похоронить и западную экономику, и вообще всех. А не могут они это сделать потому, что руководствуются устаревшими взглядами на экономику, которые давно следует отбросить и которым место, в лучшем случае, в музее. Мало того, своим отсталым взглядам они еще и весь мир обучили, нас в том числе. А не надо было их слушать.
Нам необходимо новое, строго научное осмысление проблем, стоящих перед нашим обществом. Обывательские «аргументы» типа: посмотрите, как живут на Западе, для такого понимания не дают ничего. Подход должен быть именно научным, а не обывательским. И тут надо понимать следующее.
Наука развивается путем смены парадигмы, т.е. комплекса представлений на основе известных науке фактов, а также модели постановки проблем и их решения и методов исследования, господствующих в течение определенного исторического периода в научном сообществе. В научном исследовании первую очередь собираются факты, подтверждающие существующую парадигму, а факты, противоречащие ей, отвергаются. Но когда последних становится так много, что их уже невозможно игнорировать, на их основе строится новая парадигма, утверждающая свое господство. И без такого изменения парадигмы решить новые, ранее не встречавшиеся проблемы нельзя – эти проблемы таковы, что в рамках прежней парадигмы просто не решаемы. Чем скорее будет осознана необходимость таких революционных  изменений в самом способе научного познания – тем лучше. От устаревших взглядов желательно освобождаться как можно скорей.
Хороший пример на этот счет приводит российский философ А.В. Ахутин:
«Есть, например, парадигма ньютоновской физики, в которой сформирована теоретическая механика. Но вот Фарадей открыл электромагнитное поле, научное сообщество воспринимает это открытие как очередную механическую задачу и пытается решать ее в старой парадигме. Ничего не получается: нужно радикально менять парадигму, что и делает Максвелл на основании экспериментальных работ Фарадея.
Возникает конфликт – «механисты» не понимают, почему теорию электромагнитного поля можно считать научной теорией. Для того чтобы считать ее таковой, ее надо свести к механике, убеждены они. То есть вернуть в старую парадигму, а это тупик. На самом деле возникла необходимость изменить сам способ решения задачи, а это дело очень сложное, потому что надо научиться мыслить иначе. Наука – это решение задач: у нее есть инструмент – известная парадигма, и надо работать в этих рамках.
А если надо сменить саму парадигму? Это дается с огромным трудом, но необходимо, поскольку иначе двигаться вперед невозможно.  Изменение принципа открывает совсем другие горизонты. Открываются и такие задачи, которые даже и в голову не могли прийти».
В настоящее же время в мировой экономической науке сложилась весьма тяжелая ситуация: существующие теоретические воззрения разительным образом не соответствуют реальности, однако решительный пересмотр теории блокируется чуть ли не во всем мире. Причина такого печального положения дел в научном сообществе заключается в следующем.
Профессор экономики А. Кобяков и бывший начальник Департамента кредитных ресурсов Минфина РФ М. Хазин совершенно справедливо пишут:
«К сожалению, все американские экономические школы… поддерживают одну базисную идеологическую основу экономического управления – монетарный либерализм (неолиберализм). Дело, конечно, не в том, «хороша» ли эта теория или «плоха», поскольку сама по себе, без участия людей, она не может быть эмоционально окрашена.  Как это всегда и бывает, какие-то стороны жизни она описывает лучше, а какие-то – хуже. Беда в том, что на протяжении двух поколений все другие теории в США практически не изучаются – и, как следствие, проблемы, причины которых лежат вне области монетарного управления, в принципе выпадают из поля публичного анализа.
Отдельные специалисты, которые в состоянии дать немонетарный анализ сложившихся тенденций, не находят понимания ни у широкой массы специалистов, ни, тем более, у потребителей их теорий… Надо отметить, что в случае с США эта проблема, которая всегда возникает там, где существуют устойчивые научные школы, традиционно не принимающие конкурентов, стоит особенно сильно.
Связано это с тем, что американская политическая машина категорически запрещает всем странам, находящимся от них в той или иной зависимости (то есть практически всем, кроме Китая, Ирана и еще 2 – 3 стран), анализировать американскую систему ценностей, в том числе, и в экономике. Как следствие, публичная приверженность монетаризму становится одним из критериев «верности» США, и все альтернативные экономические школы (которые в США уже не существуют) быстро гибнут и за их пределами» (Кобяков А.Б., Хазин М.Л. Закат империи доллара и конец «Pax Americana». –  М.: Вече, 2003).
Такое, уже просто нетерпимое, положение вещей в экономической науке привело к тяжелому упадку очень многие государства мира. Схема, по которой низвергается в экономическую катастрофу одно государство за другим, достаточно проста. Для разработки стратегии реформ приглашают экономистов, а те не могут предложить ничего кроме стандартного пакета мер, предписываемых концепцией неолиберализма. В результате все проваливается, но означенные экономисты упрямо продолжают гнуть свою линию, потому как в их теоретическом багаже кроме штампованного набора неолиберальных шаблонов вообще ничего нет. Разработать немонетарную концепцию реформ они не в состоянии. В этом –  одна из главных причин того хаоса, в который все глубже погружается вся мировая экономика: слабость экономической теории, и неспособность экономической науки ответить на вопросы, стоящие перед человечеством. Чем же тогда политикам руководствоваться в разработке оптимальной экономической стратегии для своих стран? Получается, что нечем.
Политики ждут квалифицированных рекомендаций от экономистов, а те такие рекомендации не могут дать, потому что сами ничего не понимают – их собственные взгляды на экономику отстали от реальности на много десятилетий. Разумнее всех в такой ситуации поступают те руководители государств (Китая, Индии и др.), которые с осторожностью относятся к советам экспертов (особенно, западных) и больше полагаются на элементарный здравый смысл. Там же, где руководство невменяемо или ограниченно вменяемо, там сегодня провалено все, примеров не счесть.
Страны СНГ здесь не являются исключением: у нас ведь тоже пытаются реализовать чисто неолиберальную экономическую концепцию. В результате мы имеем катастрофический развал в экономике, но наши экономисты пасуют перед необходимостью пересмотра всей концепции реформ (даже если предположить, что таковая вообще была), поскольку ничего реального предложить не могут – они ведь и сами учились или на Западе или по западным учебникам экономики. По этой причине они, как правило, просто неспособны рассматривать и изучать существующие проблемы вне рамок неолиберальной догмы. Эта ситуация является исключительно опасной. Она грозит самыми тяжелыми последствиями, тут можно привести множество примеров. В ловушку неолиберальной экономической парадигмы попали многие страны планеты, например, латиноамериканские, которые дорого поплатились за это.
«В этом году Центр национальной славы России провел конференцию на Кубе, на которой представители Латинской Америки в один голос утверждали, что попытка реализовать неолиберальные экономические теории в их странах привела только к отрицательным результатам. Они даже считают, что эта теория – я их слова повторяю – специально была изобретена, чтобы обеспечить диктат развитых стран в отношении стран развивающихся» (В.И. Якунин, вице-президент РФ, президент ОАО РЖД.  АиФ № 40, 2005 г.).
Г. К. Честертон совершенно справедливо писал: «Как одно поколение может предотвратить появление следующего, поголовно отправившись в монастырь или утопившись, так и группа мыслителей может, в известной мере, воспрепятствовать мысли, научив следующее поколение, что в этой мысли нет никакой надежности».
Именно такая картина как раз и наблюдается сегодня в экономической науке. На протяжении весьма длительного периода времени единственно верной признается только одна система взглядов на экономику. В результате уже выросли уже целых два поколения исследователей, неспособных взглянуть на проблему под иным углом зрения. Вследствие такого положения дел в экономической теории царит застой.
В нашем же случае ситуация особенно тяжела, т.к. после развала прежней системы управления государством и экономикой и крушения господствующей идеологии, отечественная наука оказалась неготовой дать ответ на стоящие перед обществом вопросы. В результате на вооружение были бездумно взяты теоретические воззрения и методы управления, реалиям имеющейся нашем распоряжении экономической системы не соответствующие.
Внимательное изучение пугающего опыта наших «реформ» недвусмысленно говорит, что западная экономическая теория просто неприменима к экономике советского типа, также как неприменимы к ней западные методы макроэкономического регулирования. В тоже время опыт СССР, Китая, Индии, Вьетнама, Южной Кореи и некоторых других стран показывает, что руководство этих стран всегда проводило экономическую политику, находящуюся в полном противоречии с западной теорией, и при этом добилось впечатляющих успехов.  И все это на фоне того что западная экономика, это невозможно отрицать, стремительно заходит в тупик. Эти и многие другие факты, которые уже невозможно не замечать, однозначно свидетельствуют: в экономической науке пришло время сменить парадигму.
То, что мы привыкли называть рыночной экономикой, есть всего лишь экономическая система, обладающая определенными структурными характеристиками. И все. И не более того. Сама по себе такая экономическая система не обладает никакой мистической силой и не создает высокий уровень жизни и высокий уровень экономического развития.
Проблема, таким образом, сводится к тому, чтобы снять зашоренность и взглянуть на нашу экономическую систему не на как «неправильную», которую нужно «вернуть» в «нормальное» состояние, а как на данность, как на объективную реальность, которая нуждается во внимательном изучении и разработке специальных методов реформирования, адаптированных к ее конкретным структурным характеристикам. И не следует бояться того, что в такой экономической системе будут применяться методы управления, какие в  иных системах, обладающих иными характеристиками, не применяются.
Не следует думать, что все открытия в экономической науке уже сделаны. Как раз наоборот. Ни одна из существующих экономических теорий вообще не рассматривает экономику, обладающую такими структурными характеристиками, как наша. Такой теории просто нет. Иначе говоря, нет теории асимметричной экономики. Ее надо создать. Эта экономика еще ждет своих исследователей. И тут возможно получение самых неожиданных результатов.
Сейчас, конечно, мы еще не можем ответить на все вопросы, стоящие перед нами. Но мы можем наметить общее направление, в котором должен проводиться поиск путей реального реформирования нашей экономики. И прежде всего, следует осознать, что такой экономики, как на Западе, у нас не будет НИКОГДА. Соответственно, методы регуляции экономики, разработанные на Западе, для нас НЕПРИМЕНИМЫ. Эти «реформы» должны быть отвергнуты.
Если «реформаторы» действительно собрались построить в бывшем СССР некую «рыночную экономику», они должны были бы объявить общественности примерно следующее:
«Мы ставим своей стратегической целью создание рыночной экономики. Рыночная экономика – это экономическая система, обладающая такими-то и такими признаками. Если мы сумеем построить экономическую систему, обладающую указанными признаками, это будет означать, что мы построили рыночную экономику. Если же мы экономическую систему, обладающую перечисленными признаками, построить не сумеем, значит, рыночную экономику мы построить не смогли».
При таком подходе всем сразу стало бы понятно, к чему, собственно говоря, надо стремиться. Ясное и четкое обозначение поставленной цели позволило бы разработать комплекс мер, необходимых для ее достижения и в первую очередь выяснить: достижима ли она вообще? В случае же, если расчеты показали, что для того, чтобы добиться поставленной цели необходимо иметь в своем распоряжении средства и возможности, которыми наша экономика явно не обладает, был бы быстро выработан альтернативный план реального, а не прожектерского реформирования экономики, увязанный с ее конкретными возможностями.
Однако как мы знаем, четко обозначенной цели наши «реформаторы» не заявляли никогда. Вместо разработки конкретных планов они предпочитают туманно распространяться о «преимуществах рыночной экономики» при том, что даже не могут сказать, что  же такое рыночная экономика, как она выглядит, на что похожа и по каким признакам рыночную экономику можно отличить от экономики не рыночной. Даже сам вопрос об этом не ставится. Но как при таком уровне теоретического осмысления проблем можно «построить рыночную экономику», «построить рынок», «перейти к рыночным отношениям»? Что «строить»? От чего и к чему «переходить»? От бытия к небытию?
Реальность же наша такова. Экономика бывшего СССР по своим параметрам не имеет ничего общего  с экономикой стран Запада. Мы не обладаем теми возможностями, какие есть у Запада. Мы не можем скопировать у Запада его структуру экономики. Это не в наших силах. Наш путь должен заключаться в создании двухсекторной, смешанной экономики, в которой государственный и частный сектор представлены равноправно и взаимодополняют друг друга. Это вытекает из самих структурных характеристик имеющейся в нашем распоряжении экономической системы.
Кроме того, поскольку экономика бывшего СССР изначально строилась как диспропорциональная (асимметричная), в повестку дня должен быть поставлен вопрос о приведении финансовой системы стран СНГ в соответствие со структурой их экономик.  Мы утверждаем, что построение такой двухсекторной и асимметричной экономики и должно стать нашей стратегической целью.
Таким образом, является ложной сама постановка вопроса: хотим мы перейти к рыночной экономике или не хотим? Если под рыночной экономикой понимать модель западной экономической системы, то правильной будет следующая формулировка: можем мы построить такую экономику, как на Западе, или не можем? Наш ответ однозначный: не можем. Выбора у нас в любом случае нет – не из чего выбирать. Представленные в настоящей работе аргументы показывают это, как мы полагаем, достаточно убедительно.
Все о чем сказано выше, настолько очевидно, что становится непонятным: как нелепая идея «построения рыночной экономики» (экономики западного типа) в СНГ могла овладеть умами не только обывателей, но даже многих специалистов? «Белены, что ли, объелись наши «реформаторы»? Впав в рыночную шизофрению, они просто не представляют масштаб проблем. Как хотите, но такой тупой власти в России еще не видывали. Повидал бы ее Салтыков-Щедрин, сжег бы все свои памфлеты о городе Глупове» (Кара-Мурза С.Г. Потерянный разум. – М.: Эксмо, 2007). Но разве в одной России такая ситуация?
А ведь многие до сих пор уверены, что сама идея «перехода к рыночной экономике» правильна, только вот исполнение плохое, хотя на самом деле эта идея провальна в самой своей основе.
И тут мы сталкиваемся с необходимостью дефиниции (определения), важность которой «реформаторы» просто не понимают. Поскольку выражение «рыночная экономика» и другие связанные с этим выражением понятия остаются неопределенными, расплывчатыми, то не представляется возможным и предложить какую-то альтернативу. Какая альтернатива? Чему? Рыночной экономике? А что это такое? На эти вопросы не так-то просто ответить.
Имея же в руках ясное определение такого понятия как «рыночная экономика», зная ее основополагающие параметры, можно быстро вычислить, как эта система работает, на каких принципах, в каких условиях она может функционировать, а в каких нет. Затем следует сопоставить характеристики рыночной экономики с характеристиками экономической системы, имеющейся в нашем распоряжении. Такое сопоставление сразу покажет, что это совершенно разные системы, что они не только не имеют между собой ничего общего, но и не способны трансформироваться одна в другую. (Строго говоря, о принципиальных различиях двух систем многие исследователи писали давно, и писали правильно, но позиция их, на наш  взгляд, была недостаточно четко аргументирована.)
Ну а завершающим шагом должна стать разработка реального проекта реформирования нашей экономики (разработка альтернативного проекта). Всего этого, к сожалению, сделано не было. Это не вина ученых, это беда самой экономической науки, которая находится в глубочайшем застое и давно окостенела. Нам необходим прорыв в экономической теории. К сожалению, пока что не наблюдается не только самого прорыва, но даже осознания того факта, что он необходим.
Представляется, что незавидное положение, в котором оказалась экономическая наука, когда возник вопрос о том, как же все-таки можно реально реформировать советскую экономику, связано именно с тем, что учеными-экономистами не была понята важность необходимости формулировки дефиниции рыночной и нерыночной экономики. В результате ученые, в своем большинстве, либо впали в глубокую задумчивость, которая до сих пор не проходит, либо пошли на поводу у «реформаторов».
Между тем, ясная дефиниция давно позволила бы четко обозначить предмет исследования, совершить над ним операцию редукции, то есть необходимого упрощения, сконструировать на основе редукции модель, изучить ее, а затем, пользуясь полученным новым знанием, алгоритмизировать проблему реформирования экономики советского типа. Поясним эти соображения таким примером.
Еще в начале 1970-х научный сотрудник Института научной информации АН СССР А. Лук писал в своей статье:
«Экономное символическое обозначение понятий и отношений между ними –  важнейший фактор продуктивного мышления. Насколько велика роль удобной символизации материала, видно из следующего примера. В Средние века для того, чтобы выучиться арифметическому делению, требовалось закончить университет. Да еще не всякий университет мог научить этой премудрости. Нужно было непременно ехать в Италию: тамошние математики были особенно искусны в делении. Если напомнить, что в те времена пользовались римскими цифрами, то станет ясно, почему деление миллионных чисел было доступно лишь бородатым мужам, посвятившим этому занятию всю свою жизнь.
С введением арабских цифр все переменилось. Теперь десятилетние школьники с помощью простейшего набора правил (алгоритма) могут делить и миллионные, и миллиардные числа. Объем числовой информации остался тем же, но правильная организация и удобное символическое обозначение позволяют провести обработку быстро и экономно.
Вполне возможно, что сложнейшие понятия современной математики, которые сегодня доступны лишь немногочисленному отряду специалистов, в XXI веке войдут в программу средней школы  –  при условии, что будет найдена адекватная форма организации и символизации материала. Тогда сложнейшие понятия и соотношения будут записаны в виде простых и доступных формул, подобно тому, как уравнения Максвелла умещаются в две короткие строчки, если их записать в векторной форме.
Четкое и сжатое символическое обозначение не только облегчает усвоение материала. Экономная запись уже известных фактов, лаконичная форма изложения уже разработанной теории – это необходимая предпосылка дальнейшего продвижения  вперед, один из существенных этапов прогресса науки. Ввести новый способ символизации, изложить уже известную теорию по-новому – такая работа тоже носит творческий характер и требует нестандартного мышления» («Наука и жизнь» № 1, 1973 г.).
Как видим, в Европе такая операция как арифметическое деление больших чисел была исключительно сложной задачей до тех пор, пока в математике пользовались римскими цифрами. Но стоило заменить римские цифры на арабские, как эта операция стала доступной даже детям. Примерно то же мы можем сказать и о нашем случае. Пока мы говорим о неких «рыночных реформах» в неясных выражениях, то проблема остается не слишком понятной, точнее, вообще непонятной даже для нас самих. Что это за реформы, какие реформы, как они должны выглядеть и т.д. Вводя же точные определения, мы делаем проблему ясной, с четко очерченными рамками, в границах которых ее следует решать. Следовательно, теперь мы можем либо  найти способ ее решения, либо доказать ее неразрешимость в данных условиях и необходимость поиска другого решения.
Причем, в основе своей задача становится достаточно простой, доступной практически любому: необходимо просто сопоставить существенные признаки той экономической системы, которую мы принимаем за рыночную, и существенные признаки той экономической системы, которую мы хотим реформировать. Сверхсложные, громоздкие построения из рассмотрения проблемы при этом устраняются, и мы можем осмыслить ее сразу принципиально, в самой ее сути.
Легко из этого понять, насколько упрощается при этом задача разработки общей концепции реформирования экономики. Что, разумеется, не означает легкости внедрения этой концепции на практике. Однако в этом случае мы получаем возможность избежать массы ошибок и лишних действий, а также сразу отсекаем заведомо ложные решения.
С другой стороны, трудно сомневаться в том, что принципы управления экономической системой, разработанные для экономической модели советского типа (жесткой и неравновесной), могут быть с успехом применены в экономике любой страны независимо от ее размеров, численности активного населения и уровня промышленного  развития. Это очень важно понимать. Разумеется, характер использования этих принципов в различных странах будет различным, полного совпадения тут быть не может, но сами эти принципы представляются универсальными или, во всяком случае, способными применяться исключительно широко.
Иначе говоря, мы в данном случае имеем дело с явлением изоморфизма, применительно к экономическим системам. Структурно схожие экономические системы могут и должны управляться примерно схожими методами, что, собственно говоря, уже доказала практика целого ряда стран (хорошо бы, если б эта практика была основательно проработана еще и на теоретическом уровне, чего мы, к сожалению, пока не наблюдаем).
Вопрос, однако, стоит более широко, чем просто выбор способа управления той или иной экономической системой. Как уже указывалось, есть все основания считать, что именно  модель экономической системы советского типа (асимметричной системы) – это будущее мировой экономики. Именно эта модель раскрывает новые горизонты перед экономикой, показывает новые пути развития и открывает новые возможности для развития  экономических систем. Модель экономики советского типа, бесспорно, является более передовой в сравнении с моделью западной (рыночной) экономической системы.
То, что на каком-то этапе своего развития советская модель стала давать сбои в работе и по формальным признакам уступала в эффективности западной модели, само по себе ни о чем не говорит. Тут надо понимать следующее. Советская экономическая система строилась с крайне низкого уровня, она существовала очень недолгий срок и в крайне неблагоприятных исторических условиях. Но даже не смотря на эти обстоятельства,  она тем не менее сумела достичь таких успехов, какие оказались недостижимыми ни для одной незападной страны.
И добиться этих блестящих результатов она смогла именно потому, что в ее структуру были заложены самые передовые, новаторские организационные принципы. Нет никаких сомнений в том, что дальнейшее  развитие и совершенствование этих принципов, и связанных с ними методов управления, привело бы к еще большим успехам, чем даже те, что были достигнуты в СССР. Это был всего лишь вопрос времени, а также вопрос прорыва в экономической теории.
К сожалению, времени у СССР в запасе оказалось мало, а прорыв в экономической теории так и не был осуществлен. Однако это обстоятельство не опровергает того факта, что модель асимметричной экономики в своем практическом воплощении, как это было сделано в Советском Союзе, по своей эффективности явилась значительным шагом вперед относительно модели экономики западной (рыночной). И это при том, что сама советская экономическая система была еще недоработанной, плохо изученной и находилась в процессе своего становления. Это была самая настоящая революция в экономической практике. Перед нами сегодня стоит задача сделать шаг вперед и в теоретическом осмыслении принципов функционирования этой модели, то есть совершить революцию и в экономической теории.
 И есть все основания полагать, что принципы, на которых функционировала советская экономическая модель (асимметричная экономика) еще будут возрождены в странах СНГ и, в чем трудно сомневаться, взяты на вооружение во многих, если не в большинстве, других странах планеты.
В любом случае понятно, что сложившаяся на сегодняшний день мировая экономическая система – это уже вчерашний день, что давно показано во многих исследованиях во всем мире. Продолжать пытаться цепляться за нее – дело безнадежное и бессмысленное. А иррациональное стремление «реформаторов» в странах СНГ построить на экономическом пространстве  бывшего СССР некую «рыночную экономику» вообще трудно охарактеризовать иначе, чем мракобесие.
Почему мракобесие? Потому что для «реформаторов» туманное и неопределенное выражение «рыночная экономика» стало неким «символом веры», фетишем. Рациональный подход предполагает научную постановку проблемы, ее исследование и разработку способов ее решения. «Реформаторы» же за все годы «реформ» предлагают общественности в качестве руководства к действию по существу заклинания: «рынок», «рыночный», «рыночные отношения» и т.д. Это при том, что ни одному из этих понятий  они не удосужились дать определения. Чем же они руководствуются в своей экономической стратегии, даже если предположить, что таковая существует? Получается, только этими заклинаниями.
Упоминавшийся выше А. Лук в статье, отрывок из которой мы цитировали, пишет:
«Биографы Эйнштейна повествуют об одном поучительном разговоре. Когда молодой Вернер фон Гейзенберг поделился с ним планами создания физической теории, которая целиком основывалась бы на наблюдаемых фактах и не содержала никаких домыслов, Эйнштейн с сомнением покачал головой: «Сможете ли вы наблюдать данное явление, зависит от того, какой теорией вы пользуетесь. Теория определяет, что именно можно наблюдать».
20 апреля 1590 года на знаменитую Пизанскую башню поднялся человек. Он нес тяжелое пушечное ядро и свинцовую мушкетную пулю. Человек сбросил свою ношу с башни; ученики его, стоявшие внизу, и сам он, глядя сверху, удостоверились, что ядро и пуля коснулись земли одновременно. Имя этого человека  –  Галилео Галилей.
Около двух тысяч лет, со времен Аристотеля, считалось, что скорость падения пропорциональная весу. Оторвавшись от ветки сухой листок опускается долго, а налитой плод камнем падает на землю. Это видели все. Но ведь не раз приходилось видеть и другое: две глыбы, сорвавшиеся со скалы, достигают дна ущелья одновременно, несмотря на разницу в размерах. Однако этого никто не замечал, потому что смотреть и видеть – совсем не одно и то же.
Выходит, прав Эйнштейн: то, что люди наблюдали, определялось теорией, которой они пользовались. И если Галилей обнаружил, что скорость падения ядер не зависит от их веса, то потому, что он прежде других усомнился в правильности аристотелевой механики. Тогда и возникла идея опыта. Результаты эксперимента не были для него неожиданными, а лишь подтвердили уже сложившуюся гипотезу о независимости ускорения свободного падения от массы тела.
Залезть на крышу и сбросить пулю и ядро мог всякий, но никому не приходило это в голову на протяжении девятнадцати веков. Галилей увидел проблему там, где для других все было ясно, освящено авторитетом Аристотеля и тысячелетней традицией.
Яркие примеры того, как теория влияет на результаты наблюдений, приводит Т. Кун, автор книги «Структура научных революций». В течение первых 50 лет после принятия системы Коперника астрономы открыли множество небесных тел, хотя методы наблюдений остались прежними. Новая теория позволила заметить то, к чему раньше наблюдатели были слепы».
Думается, на то же можно рассчитывать и в нашем случае. Достаточно только слегка изменить угол зрения и взглянуть на экономику советского типа как на совершенно особый тип экономической системы, обладающей значительными преимуществами в сравнении с системами, существовавшими ранее, и мы можем ожидать переворота во многих устоявшихся представлениях и на экономическую науку, и на экономическую практику.
Далеко не все в советской экономической системе было устроено хорошо, а многое – просто плохо и даже очень плохо. Но надо ведь понимать и то, что эта система была все-таки первой в истории системой такого типа. Создатели ее действовали во многом на ощупь, толком не представляя, что они хотят получить в итоге. Им приходилось выстраивать новую, не имеющую аналогов социально-экономическую систему в кратчайшие сроки и в экстремальных условиях, когда само существование государства находилось под угрозой, а страну со всех сторон окружали враги, стремившиеся уничтожить ее или по крайней мере удушить экономически. Сама экономика нового типа не была доработана, она так и не успела полностью оформиться и раскрыть весь заложенный в ней потенциал. Наконец, она не была толком изучена и осмыслена даже самими советским руководителями и учеными, которые никогда не могли внятно объяснить общественности, что же, собственно, за экономическая система была создана в СССР. А не могли они это объяснить, потому что сами не понимали. Приходилось оперировать аргументами преимущественно идеологического характера.
И все-таки эта система была создана! И даже при всем своем несовершенстве – это была, повторим, первая в истории такая система, очень молодая и неотработанная – она дала выдающиеся результаты, несмотря на краткость отпущенного ей исторического времени и тяжесть условий, в которых она формировалась. Сегодня, обладая нашим сегодняшним опытом и сегодняшним знанием, мы можем твердо сказать: какими бы непривлекательными ни выглядели отдельные стороны советской экономической системы, принципы, заложенные в ее структурную организацию и методы, которыми она управлялась, являются самыми передовыми на сегодняшний день, прокладывающими дорогу в будущее. Мы должны взять на вооружение эти принципы и методы, творчески развить их и приложить к нашей нынешней реальности.
А то, какие новые перспективы откроются при этом, сегодня нельзя предсказать. Ясно только, что огромный потенциал  такой системы полностью не был раскрыт  и осмыслен даже в СССР. На пути исследования ее можно открыть много пока что неизвестного.
Генрих Гейне говорил: «Каждый век, приобретая новые идеи, приобретает и новые глаза». Хочется надеяться, что исследователи XXI-го века смогут взглянуть на советскую экономику именно такими «новыми глазами».
ПРИЛОЖЕНИЯ
Некоторые пояснения к тексту работы «Асимметричная экономика»
1. Стиль. Стиль изложения в настоящей работе не является академическим. Это и понятно – писалась не диссертация. Автор в первую очередь ставил своей целью ясно и доходчиво объяснить сущность экономических  проблем и задач, существующих на сегодняшний день, людям, не имеющим экономического образования и не обладающим специальной экономической подготовкой. Работа рассчитана на самый широкий круг читателей, а не только на специалистов в сфере экономики.
Автор посчитал целесообразным использовать свободный стиль изложения, как более подходящий для достижения указанной цели. С этим же связано и определенное «разжевывание», которое может показаться чрезмерным, но в действительности является  необходимым, если учесть, что предполагаемый читатель не ориентируется в вопросах экономической теории и не владеет специальной терминологией. Из этих же соображений автор отказался от загрузки работы таблицами, графиками и математическими формулами, которые для широкого круга читателей могут быть не всегда понятны.
2. Определения. В работе даны определения таких понятий как «рыночная экономика», «нерыночная экономика», «рыночные отношения», «нерыночные отношения», в других случаях определения столь четкими не являются. Так, автор пишет: «…Экономику можно понимать как характерную для какой-то страны сумму производств, выпускающих какую-то продукцию для личного потребления людей или иных целей, с объединяющими эти производства инфраструктурными и иными связями, с обслуживающими производствами и находящимися во взаимодействии друг с другом или предприятиями других стран». Как это понимать?
В данном случае, как и в некоторых других, используется логический прием, который называется остенсивное определение (от лат. ostendo –  «показываю»). Остенсивное определение – это определение, устанавливающее значение термина путем демонстрации предмета, обозначаемого этим термином. Дело в том, что существуют предельно широкие категории, которые не поддаются определению стандартными методами. Их практически невозможно формализовать. Это, например, такие понятия как «сложная система»,  «простая система», «множество» и целый ряд других, без использования которых развитие современной науки невозможно, но которым стандартными методами дать определение весьма затруднительно. В этих случаях и используется остенсивное определение.
Поскольку понятия «рынок», «рыночные отношения», и некоторые другие, относятся именно к таким предельно широким категориям, автор, чтобы выделить и обозначить их, счел целесообразным прибегнуть именно к остенсивному определению.
3. Предложения. Предложения по реальному реформированию экономики бывшего СССР, строго говоря, не являются абсолютно новыми. Такие же или схожие предложения делались давно и многими. Вопрос в том, насколько эти предложения были аргументированы. Авторы, которые ранее делали аналогичные предложения, как правило, исходили либо из идеологических соображений, либо из своего опыта и общего понимания экономических проблем, либо из анализа положения в отдельных отраслях, либо из одного, другого и третьего одновременно. Однако все эти, в целом правильные, рекомендации не были обобщены и развиты до уровня концепции. Вследствие этого их, хотя и весьма квалифицированные,  предложения, как полагает автор настоящей работы, не звучали достаточно убедительно. В работе же «Асимметричная экономика» предлагается именно достаточно целостная концепция реформирования экономики советского типа, как особого типа экономической системы. И главное здесь – прежде всего необходимо вернуться к нормальному для такого типа экономической системы способу управления ею (планированию и восстановлению Госплана).
Более того, представляется несомненным, что именно экономическая система, структурированная «по-советски», являет собой дальнейший шаг в развитии экономических систем вообще. Автор надеется, что правильное применение системного подхода и использование новых понятий «жесткая экономическая система», «гибкая экономическая система», «неравновесная экономическая система», «асимметричная экономика» и др., даст в руки исследователей необходимые инструменты, позволяющие им продвинуться в своих изысканиях.
Кстати говоря, это поможет избавиться от множества предрассудков, в частности, от нелепого убеждения, что в мире возможна только одна «правильная» экономическая система  –  западная (рыночная, гибкая и равновесная), а те экономические системы, которые на нее не похожи, есть «отклонение» от некоей «нормы». Подобной «нормы» на самом деле вообще не существует.
4. Терминология. Определенные трудности возникают с обозначением тех или иных  предметов или явлений, встречающихся в современной экономике. Как указывается в работе, принятая на сегодняшний день терминология является не во всем адекватной, поскольку создавалась давно и исключительно для гибкой равновесной экономической системы.
Представляется бесспорным, что на повестке дня стоит разработка новой терминологии, которая позволила бы избежать путаницы в обозначении разнокачественных явлений. Такая терминология, например, должна различать конкуренцию как борьбу за долю рынка и конкуренцию как характеристику структуры экономической системы, рост цен, связанный с инфляцией (собственно инфляцию) и рост цен с инфляцией не связанный (как у нас, когда цены растут, но денег для покрытия потребностей экономики не хватает), обозначать определенным термином те явления, которые в гибкой равновесной экономической системе вообще не встречаются и т.д.
Желательно вообще отказаться от использования выражения «рыночная экономика» в силу его крайней нечеткости и размытости и говорить сразу о гибких, жестких, равновесных, неравновесных экономических системах и т.д., чтобы сразу ясно обозначать круг рассматриваемых проблем и не создавать затруднений с тем, что собственно понимается под тем или иным термином.
5. Финансовая система.  Недостаточно осведомленному читателю могут показаться неожиданными соображения по поводу необходимости приведения нашей финансовой системы в соответствие со структурой нашей экономики. Однако в действительности дискуссия о специфике финансовой системы экономики бывшего СССР (неравновесной экономической системы) не нова – она растянулась на многие десятилетия.
«…На начальном этапе становления  советской экономической системы основная дискуссия шла… по вопросу о применимости к ней теории трудовой стоимости… В 1920 – 1921 гг. среди советских экономистов велись дискуссии о введении неденежной меры трудовых затрат… В январе 1941 г. при участии Сталина в ЦК ВКП (б) состоялось обсуждение макета учебника по политэкономии. А. Пашков отмечает «проходившее красной нитью через весь макет отрицание закона стоимости при социализме, толкование товарно-денежных отношений только как внешней формы, лишенной материального содержания, как простого орудия учета труда и калькуляции затрат предприятия»… [Сталин] на том совещании предупреждал: «Если на все вопросы будете искать ответы у Маркса, то пропадете. Надо самим работать головой»…
Сталин, видимо, интуитивно чувствовал неадекватность трудовой теории стоимости тому, что реально происходило в хозяйстве СССР. Он сопротивлялся жесткому наложению этой теории на реальность, но сопротивлялся неявно и нерешительно, не имея для самого себя окончательного ответа. В феврале 1952 г., после обсуждения нового макета учебника (оно состоялось в ноябре 1951 г.), Сталин встретился с группой экономистов и давал пояснения своим замечаниям. Он сказал, в частности: «Товары – это то, что свободно продается и покупается, как, например, хлеб, мясо и т.д. Наши средства производства нельзя, по существу, рассматривать как товары… К области товарооборота относятся у нас предметы потребления, а не средства производства».
…В «Экономических проблемах социализма» Сталин сказал несколько туманно, но все же достаточно определенно: «При наших нынешних условиях… закон стоимости не может быть «регулятором пропорций» в деле распределения труда между различными отраслями производства»… Сталин предупредил о непригодности трудовой теории стоимости для объяснения советского хозяйственного космоса в целом. После смерти Сталина тех, кто пытался, по выражения Чаянова, разрабатывать «частную» политэкономию советского хозяйства как нетоварного, загнали в угол, хотя дискуссия периодически вспыхивала, пока давление «рыночников» не соединилось с интересами партийно-государственной номенклатуры и не привела к реализации всей «программы Горбачева – Ельцина» (Кара-Мурза С.Г. Советская цивилизация. Книга первая. От начала до Великой Победы. – М.: ЭКСМО-Пресс, 2002 г.).
Как видим, первые дискуссии по указанному вопросу начались практически с самого момента зарождения нового государства и создания новой, небывалой в истории экономической системы. Уже Сталин, как практик, чувствовал, что сложившаяся в СССР финансовая система кардинально отличается от финансовой системы стран Запада, но объяснить причин этого не мог, что неудивительно, если принять во внимание, что сама экономическая система государства на тот момент еще не до конца сформировалась (помешала война), а экономическая наука явно отставала от реальных процессов (впрочем, отстает она и сейчас).
Новое обострение полемики по данному вопросу было связано с экономической реформой  1965-го года («косыгинская реформа»). Именно тогда, в 1965-м году были приняты решения, которые в конечном счете привели к «застою» и направили экономику страны по тупиковому пути.
«…27 сентября 1965 года, речью предсовмина СССР Алексея Косыгина на Пленуме ЦК был дан старт «косыгинской реформе». Спустя два дня вышло постановление, запустившее реформу… С высоты сегодняшнего дня абсолютно очевидно, что «косыгинская реформа», подталкивающая директоров предприятий к почти рыночному поведению, но в отсутствие рынка, была обречена на провал. Казалось бы, во второй половине 1960-х экономика все-таки пошла в гору и официальные показатели роста оказались очень высокими. Отчасти это было связано с реформами, но по оценке авторитетных экономистов… рост был спровоцирован инфляционным разогревом…» («Известия», 27 сентября 2005 г.).
«Реформа 1965 г. частично восстановила роль прибыли в… экономике, наделив ее оценочной и стимулирующими функциями, которых она ранее была лишена. Предполагалось, что если предприятия смогут переводить часть прибыли в свои фонды поощрения, то это решит проблему стимулирования труда, обеспечит снижение издержек производства и заинтересует коллективы в напряженных планах.
Но случилось иное. Произошла сшибка элемента рыночного механизма с механизмом планомерного ведения хозяйства. Предприятия приобрели стимул к погоне за выгодной продукцией вопреки общественным интересам и распоряжениям центра. Связи между предприятиями и органами, планирующими их работу, ослабли, и в отношениях между ними возникло постоянное напряжение, переходящее временами в конфликт. Экономика стала менее управляемой. Начался и стал нарастать процесс ее дезорганизации. Возник затратный хозяйственный механизм, в котором затраты приобрели статус результата.
…Это решение означало смену курса: если раньше мы двигались в сторону ослабления товарно-денежных отношений, то теперь пошли в противоположном направлении – к усилению их роли. Многие ученые уже тогда предупреждали о негативных последствиях такого решения. Но их предупреждениями пренебрегли» (Якушев В.М. Не разрушать, а созидать. – в сб. Альтернатива: выбор пути. М.: Мысль, 1990.).
Коротко говоря, реформа 1965-го года прежде всего стала расшатывать именно финансовую систему страны, а за ней и всю экономику. Барьер между наличными и безналичными (счетными единицами) деньгами, который раньше жестко сохранялся, стал ослабевать, т.е. то, что служило исключительно целям учета, начало превращаться в средство обращения! Это стало сближать функции денег в экономике СССР с теми функциями, какие они выполняют в странах Запада, т.е. финансовую систему неравновесной экономической системы стали пытаться заставить работать на принципах системы равновесной. Негативные последствия не заставили себя долго ждать: на руках у населения и на счетах предприятий стала накапливаться необеспеченная денежная масса, что начало порождать хаос в финансовой, и шире – во всей экономической системе страны.
Именно на это обстоятельство обратил внимание экономист В.Н. Богачев, который в статье «Еще не поздно» представил расчеты, показывающие, что, начиная с 1966 года (сразу после начала «косыгинской реформы»), в СССР стала неуклонно расти та часть прибавок денежных доходов, которую население не имеет возможности истратить и вынуждено складывать на сберкнижки («Коммунист» № 3, 1989). Опережающий рост доходов населения по сравнению с ростом производства  –  это процесс, разрушительный для любой экономики. Именно по разрушительному пути развития и повела экономику СССР «косыгинская реформа».
Чем все это кончилось, известно. Хозяйственные единицы оказались заинтересованы не в увеличении выпуска продукции, а в наращивании прибыли, начала нарастать дезорганизация хозяйственного механизма и т.д. В результате к началу 80-х годов перед страной во весь рост встала проблема налаживания разбалансированной экономики. Решения, необходимые для этого, однако, не были найдены.
Вновь вопрос о финансовой системе экономики бывшего СССР стал дискутироваться с началом «перестройки». «Перестройку» экономисты, обладающие более высокой квалификацией, чем «реформаторы», сразу назвали «ухудшенным изданием реформы 65-го года». Однако заданный тогда явно ошибочный курс продолжается до сих пор. И, видимо, будет продолжаться до полного краха.
«Реформа 1965 г., поспешно разработанная, делала акцент на устранение излишней регламентации работы предприятий, повышении роли денежной ориентации. Это была по существу ставка на прибыль и усиление материальной заинтересованности… Фактически проблемы улучшения системы планирования оставались в тени, возобладали чисто прагматические соображения о тех или иных стимулирующих рычагах…
Еще в 1965 г. начиналось то, что мы сейчас называем застоем, хотя на самом деле было лишь постепенное падение эффективности производства… Уже с 1987 г. верх взял курс на второе, ухудшенное издание реформы 1965 г. с теми же лозунгами полного хозрасчета предприятий, самофинансирования, погони за прибылью, оптовой торговли… Результат известен… Экономический центр теряет (или отдает) рычаги управления экономикой. Продолжается ставка на неограниченные возможности локальных эгоистических интересов» (Еремин А.М. Собственность – основа экономики, всего общественного строя. – в сб. Альтернатива: выбор пути. М.: Мысль, 1990.).
Наконец, трагический эксперимент, который поставили «реформаторы» над экономикой бывшего СССР подвел черту под затянувшейся дискуссией и на практике доказал: финансовая система неравновесной экономической системы действительно не может быть такой же, как и у системы равновесной.
При попытке перевода ее на функционирование на основе реальных, обеспеченных товарной массой денег, денежная масса в обороте просто сжимается до такого уровня, при котором  система становится нежизнеспособной. И все! И никакой «рыночной экономики». А стремление восполнить нехватку средств за счет наращивания денежной массы (эмиссии) ведет даже не к инфляции, а к такой непонятной на первый взгляд ситуации, когда денежная масса постоянно возрастает, а денег в экономике все равно ни на что не хватает.
Сейчас мы стоим перед необходимостью восстановления нормальной для нашей экономики финансовой системы, т.е. перед необходимостью приведения финансовой системы в соответствие со структурными характеристиками нашей экономики.
8. О новой теории. Хотя автор и пишет о необходимости разработки новой экономической теории – теории асимметричных экономических систем,  фактически некоторые параметры такой новой теории уже заложены в настоящей работе: определено, изучением каких именно экономических систем она должна заниматься; показано, что экономика советского типа есть не некое отклонение он «нормальной» экономики, а совершенно особый случай экономической системы, который необходимо исследовать самым тщательным образом; показаны базовые принципы, на которых функционирует система такого рода; обоснована невозможность ее трансформации в экономическую систему принципиально иного типа (рыночную экономику); предложены некоторые дефиниции, позволяющие четко отграничить рассматриваемую экономическую систему от других экономических систем, принципиально отличающихся от нее; показано, что структурные различия между советской и западной экономиками детерминированы  историческими факторами.
Национальное или международное решение проблем России
Дж. Росс, профессор, Великобритания.
(Критические пункты программы экономических реформ)
На протяжении 1992 г. российское правительство проводило политику «шоковой либерализации» в соответствии с рекомендациями Международного Валютного Фонда (МВФ). Впервые они прозвучали в Меморандуме российского правительства этому фонду, они вошли в «Программу углубления экономических реформ». Подобная же политика проводилась в странах Восточной Европы на протяжении последних двух с половиной лет.
Данная политика привела к катастрофе как в России, так и в Восточной Европе. Результатом ее явился, возможно, самый серьезный развал экономики за всю историю. Экономический развал в странах Восточной Европы намного глубже, чем тот, который происходил после 1929 г., и сейчас, в мирное время, Россия переживает самый значительный в своей истории экономический упадок. Поэтому очень удивляет тот факт, что, несмотря на негативные результаты, все же говорится о «принципиальной правильности выбранного курса». Ведь «выбранный курс» ошибочен как с теоретической, так и с практической точек зрения. Так же как и в Восточной Европе, где принимались такие же меры, эта политика ведет Россию к краху, она угрожает не только ее экономике, но также и ее выживанию как нации. Последствия этого отразятся не только на России, но на всем мире, включая Западную Европу.
Также представляется неверным и то, что «самое главное – вопрос о социально-экономической катастрофе в России … с повестки дня снят». Именно продолжение политики либерализации неминуемо приближает ее. Еще более поражает то, что политика перехода к рынку, принятая в России, а также восточноевропейскими странами, привела к провалу, тогда как в Китае предпринятые в последние десять лет экономические реформы обеспечили колоссальные успехи в экономике. Однако пока не заметно даже желания внимательно ознакомиться с китайскими экономическими  реформами, их опытом и результатами.
В действительности в течение последних 10 лет были испробованы два пути выхода из тех автаркистских и административно управляемых систем экономики, которые  характерны для бывшего СССР. Первый путь, модель Китая, принес необыкновенные результаты в экономике. Второй путь, избранный российским правительством, странами Восточной Европы и МВФ, привел к экономическим потерям.
Такие контрасты между «китайской моделью» и моделью Восточной Европы (МВФ) не случайны. Достаточно вникнуть в суть того, что собой представляет  экономика России, Восточной Европы и Китая, а она является своеобразной «двойственной экономикой», –  тогда экономическая теория объяснит, почему экономическая политика, проводимая Китаем, оказалась успешной, а в Восточной Европе наоборот. Если понять это своеобразие, то также становится ясна основа экономической реформы, которую необходимо провести в России. Давайте для начала взглянем на основные экономические факты, требующие объяснения.
Что касается Китая, то здесь зафиксированы следующие показатели. С 1980 по 1990 г. китайский ВНП увеличивался ежегодно в среднем на 8 – 9%, а ВВП более чем удвоился, а точнее – возрос на 135 %. Даже принимая во внимание относительно высокий прирост населения в Китае – 1,4% в год  сравнительно с 0,9% в бывшем СССР – китайский ВВП на душу населения ежегодно возрастал в 1980-1990 гг. на 7,4%.
В таких экономических направлениях, которые представляются особенно важными для населения России, т.е. в расширении снабжения высококачественными продуктами и потребительскими товарами, китайский экономический рост еще более стремителен. Общий объем сельскохозяйственного производства в Китае расширялся с удовлетворительным показателем 4,1% в год между 1979 и 1989 гг., но производство масла увеличивалось на 9% в год, сбор апельсинов и мандаринов – на 16,4%, винограда – на 17,9%, а производство говядины и телятины – на 18,7%. Среди потребительских товаров темп роста выпуска хлопчатобумажных тканей составлял 13%, шерстяных тканей – 16%, производство телевизоров – 41%, а холодильников – 74% в год.
За этот период занятость увеличивалась на 3% в год, уровень безработицы упал с 5,3% до 2,6%, а ежегодный средний прирост производительности в экономике был 5,9%.
Столь высоких показателей удалось добиться не в маленькой стране, как, скажем, Южная Корея, Тайвань, Гонконг и Сингапур, а в одной из крупнейших стран мира. Этому быстрому росту не предшествовал никакой значительный спад производства, а напротив, быстрый рост начался непосредственно вместе с началом экономических реформ в 1979 г.
Второй путь ухода от автаркистской административной экономики, по которому пытаются пойти – это путь, предложенный МВФ для Восточной Европы. Он, по сравнению с первым, привел к одной из величайших катастроф в истории. По этому поводу «Экономический обзор Европы» (ООН, 1992) отмечает: «В 1991 г. состояние экономики во всех восточноевропейских странах ухудшилось значительно: в большинстве стран национальный продукт постоянно падал, начиная с 1989 г. и совмещенный ВВП/НМП шести стран региона – Болгарии, Чешской и Словацкой Республик, Венгрии, Польши, Румынии и Югославии – сократился еще на 14 процентов в 1991 г. Кумулятивное падение выпуска продукции, зарегистрированное за последние два-три года в некоторых странах, достигло пропорций, невиданных даже во времена Великой депрессии 1929-1933 гг.».
Представление о размерах экономического кризиса в Восточной Европе дают следующие данные: ВВП в Венгрии в 1989 – 1991 гг. упал на 11,7%, румынский ВВП – на 18,6% и польский – на 19%. Чешский нетто-материальный продукт (НМП) упал на 12,8%, НМП бывшего СССР – на 16%, а болгарский НМП – на 30,9%.
Снижение выпуска промышленной продукции в Восточной Европе было еще более значительным, поскольку начиная с 1990 г. он упал на 25,9% в Чехословакии, на 27,2% – в Венгрии, на 38,1% – в Болгарии и на 40,1% – в Польше. Одновременно с падением выпуска продукции в Восточной Европе между 1989 г. и серединой 1991 г. занятость упала на 11,6% в Румынии, на 13,8%  – в Чехословакии, на 16,9%  –  в Польше и на 20,1%  –  в Болгарии.
Поскольку сокращение занятости, хотя и не столь суровое, было меньшим, чем падение выпуска продукции, производительность в этих странах резко упала. Короче говоря, произошел спад не только выпуска продукции, но и эффективности. Неизбежным результатом ужасающего сокращения производства оказались беспорядки, разделение государств и даже войны.
Утверждения, содержащиеся в публикациях  МВФ, что экономическую катастрофу в Восточной Европе нельзя было предвидеть, абсурдны. В издании МВФ «Центральная и Восточная Европа – дороги к росту», Марк Аллен пишет: «Степень падения производства в странах этого региона застала многих обозревателей врасплох, подобную степень сокращения производства, разумеется, не предполагало большинство людей, занятых в процессе реформ. То, что масштаб проблемы не удалось оценить заранее, показывает, что в деле реформ мы вошли в неисследованные воды». Но ссылка на «неисследованные воды» несостоятельна. Кризис, вызванный политикой МВФ, был вполне предсказуем и предсказывался многими, в том числе и автором данной работы. Он происходит по хорошо известным законам экономики, по тем же законам, кстати, учет которых обеспечил успех китайской экономической политики.
Чтобы показать это, проиллюстрируем эти экономические законы применительно к России и на такой основе обозначим очертания позитивной экономической политики, сравним ее с проводимой политикой. Она основывается на правильном использовании соотношения между различными элементами двойственной экономики России, или того, что можно назвать «европейским» и «азиатским» аспектами ее экономического развития.
МВФ выбирает для российской экономики международный аспект
Схема российской экономики, представленная МВФ, слишком откровенна, вот почему российская версия полного его доклада никогда не была опубликована.  В нем МВФ предлагает, чтобы Россия подверглась массированной деиндустриализации и стала прежде всего поставщиком энергии и сырьевых ресурсов на международный рынок.
Вот почему МВФ так настаивает на поднятии цен на энергоносители до мировых цен в сжатые сроки. Подобное увеличение цен самым решительным образом срежет спрос на нефть в России, снизит жизненный уровень населения, высвободив тем самым нефть для экспорта. Появление большого количества новой нефти на международном рынке снизит мировую цену на нефть – естественно, в пользу западных промышленных компаний. При этом повышение цен на энергию в России до уровня мировых сделает большую часть российской промышленности недееспособной. Таким образом, промышленность на Западе выиграет, а в России произойдет процесс деиндустриализации, и она войдет в мировой рынок тем путем, который желателен МВФ – вот суть замысла, который и реализован в продиктованной политике либерализации и дерегулирования.
В более широком плане эти вопросы рассматриваются в схеме исследований и предложений по политике для российской экономики – в «Исследовании советской экономики», изданном МВФ вместе со Всемирным банком, ОЭСР и ЕБРР в 1990 г. В этом издании, составляющем три тома (1200 стр.), подробно излагаются предложения МВФ для российской экономики, разъясняется политика рыночных реформ. Они же (предложения) лежат в основе меморандума российского правительства к МВФ, а также «Программы углубления экономических реформ». В чем здесь главное?
Центральная и заключительная части этого исследования посвящены «Оценке среднесрочных экономических перспектив». Основные положения имеют, по сути, отношение только к двум секторам советской экономики – энергетике и сельскому хозяйству.
Исследование продемонстрировало повышенный интерес к советским энергоресурсам, как сделать их доступными для западных компаний: «СССР щедро наделен энергоресурсами, по западным оценкам, достоверные советские энергоресурсы включают 58 млрд. баррелей сырой нефти, 58 триллионов кубометров природного газа и (по советским источникам) 240 млрд. тонн угля. Резервы урана неизвестны, но, по оценкам, их хватит на 100 лет при средних темпах развития… СССР, по всей видимости, обладает крупнейшими в мире запасами природного газа… Все достоверные разведанные резервы угля … достигают 240 млрд.т антрацита… и 100 млрд. т бурого угля, что теоретически могло бы поддерживать равномерный рост угольного производства в течение многих десятилетий… Представляется, что СССР обладает крупнейшими в мире резервами урана и одними из крупнейших мощностями по производству урана… По некоторым оценкам, советские резервы урана в целом могут доходить до 6 млн. тонн по сравнению с 600 тыс. т. в Австралии».
Почти такой же интерес МВФ проявляет к сельскохозяйственному потенциалу бывших регионов СССР: «Обрабатываемые земли – от плодородной черноземной полосы в центре страны до менее качественных почв к северу и орошаемых земель на юге – занимают 230 млн. га, таким образом, у СССР оказывается самое широкое земельное богатство из всех стран мира… Природные ресурсы – богатая база советского сельского хозяйства; люди, занятые в сельском хозяйстве, сравнительно хорошо образованы и опытны. Поэтому физическая инфраструктура, даже негодная, дает основу, на которой можно делать улучшения».
В отличие от энергетического и сельскохозяйственного секторов никаких рекомендаций не дается для советской обрабатывающей промышленности. Хотя уровень внешней торговли продуктами российской обрабатывающей промышленности признается «исключительно низким», вместо рекомендаций расширять экспорт промышленных товаров предполагается: «Возможно, более эффективным будет сосредоточиться на расширении экспорта энергии и сырья».
На вежливом экономическом жаргоне «относительных преимуществ» предлагается на самом деле, чтобы Советский Союз пошел на массированную деиндустриализацию и превратился в поставщика энергии и сельхозпродуктов на мировой рынок. Разумеется, такая цель нигде прямо не высказана – это могло бы привести к возникновению взрывоопасной политической оппозиции. Но это совершенно ясно из ориентиров, по которым выверяются рекомендации МВФ.
Итак, «Оценка среднесрочных экономических перспектив» содержит специфические предложения расширять сельское хозяйство и энергетику. Еще во время подготовки доклада, в 1990 г., МВФ предвидел сокращение советской промышленности на одну пятую уже в первый год проведения предложенной им политики. «Выпуск … резко падает после либерализации цен и сжимания условий ценообразования… Выпуск промышленной продукции должен, по расчетам, упасть на 20% в первый год радикального сценария, а все производство (ВВП) сократится примерно на 10%». Короче говоря, в то время как предлагается увеличить производство энергии и сельскохозяйственной продукции, промышленное производство потерпит крах; иными словами, Россия, подвергнется массированной деиндустриализации своей промышленности.
Что касается предложений по «стабилизации» для Восточной Европы, Латинской Америки и Африки, МВФ утверждает, что после первоначального краха придет оздоровление. Но опыт таких планов показывает, что начальный крах всегда недооценивается, а оздоровления не происходит, как не было его в Восточной Европе, где применялась «шоковая терапия».
Приоритет экспортного или внутреннего рынка?
Меры, направленные на разрушение российского внутреннего рынка через сокращение потребления населения, через инфляцию,  а российской промышленности – через процесс, развязывающий деиндустриализацию, имеют смысл только в том случае, если Россия не будет в основном полагаться на свой внутренний рынок, а станет страной, прежде всего ориентированной на экспорт по модели Южной Кореи или новых индустриальных стран. Если России нужно ориентироваться в основном на свой внутренний рынок или на рынок бывшего СССР, тогда, конечно, такое разрушение внутреннего рынка и российской промышленности было бы недопустимо, что совершенно очевидно. Однако на самом деле МВФ нужна именно такая, «ориентированная на экспорт» модель, которая соответствует не только общему его исследованию, но, в частности, его «Исследованию российской экономики». Заключительная часть доклада «Оценка среднесрочных экономических перспектив» не просто имеет дело сугубо лишь с агро- и энергосекторами, но рассматривает их прежде всего с точки зрения экспорта. Как будто у других секторов советской экономики нет краткосрочных экономических перспектив!
Между тем, весь этот замысел крайне ошибочен и бесперспективен. Россия не может превратиться в большую Южную Корею, т.е. в экономику с доминирующим экспортом, хотя бы из-за своей экономической величины. Эта проблема является основополагающей в дискуссиях о советской экономике.
Оценка масштабов бывшей советской экономики в сравнении с западной крайне затруднена по двум причинам. Во-первых, вследствие проблемы определения приемлемого валютного курса. Во-вторых, из-за того, что отношение между российским, как и бывшим советским, валовым внутренним продуктом (ВВП) и нетто-материальным продуктом (НМП) является гораздо более неясным, нежели в других восточноевропейских странах. Согласно оценкам Международного Валютного фонда ВВП в других восточноевропейских странах примерно на 20-30% больше, чем НМП. Что касается бывшего Советского Союза, оценки таковы, что ВВП в СССР был примерно на 40% больше, чем НМП.
Как бы то ни было, принимая во внимание эти факторы, лучшие западные экономисты при оценке масштабов советской экономики   приблизительно приравнивают ее к японской экономике или, огрубляя, к половине экономики США или Европейского Сообщества в целом. В любом случае совершенно точно, что экономика бывшего Советского Союза гораздо больше, чем экономика любой отдельно взятой западноевропейской страны. Бывшая советская экономика также гораздо более интегрирована, чем экономика  ЕЭС,  –  межреспубликанская торговля в бывшем СССР была эквивалентна 21% ВВП по сравнению с 12-14% в ЕЭС. Таким образом, подходящий масштаб сравнений для оценки того, в какой пропорции экономика зависит от внешней торговли, это сравнение с Японией, США или ЕЭС в целом.
При оценке удельного веса внешней торговли в экономике бывшего Советского Союза или России следует отдавать  себе отчет в том, что сравнения с отдельными странами Западной Европы вводят в заблуждение. Крупнейшие западноевропейские экономики имеют объем экспорта товаров и услуг примерно 25-30% ВВП, Южная Корея – более 40%. Однако цифры по ЕЭС ведут к ошибочным выводам, поскольку смешивают торговлю по ЕЭС и торговлю за пределами Сообщества. Видимый экспорт (экспорт товаров) стран Европейского Сообщества за пределами ЕЭС в 1989 г. (последняя доступная дата) составлял всего лишь 9,4% ВВП. Более того, после 1975 г., когда произошло увеличение экспорта для компенсации роста нефтяных цен в 1973-1974 гг., не было чистого увеличения доли внешнего экспорта в ЕЭС и в Японии, и лишь незначительное увеличение последовало в США.
Доля видимого экспорта в ВВП США увеличилась всего лишь с 6,8% до 7,1% между 1975 и 1991 гг., доля японского экспорта упала с 11,1%  до  9,8% ВВП, а стран ЕЭС существенно не изменилась (9,5% в 1975 г. и 9,4% в 1989% г.).
Короче говоря, для экономики с размером, подобным российскому, можно ожидать долю внешнего экспорта (вывоз за границу бывшего СССР) в пределах 10% ВВП. Нынешняя доля является более низкой и оценивается на уровне 5-6%, однако ясно, что не следует ждать существенного роста. Все это, таким образом, свидетельствует, что для российской или бывшей советской экономики решающим рынком может быть только внутренний национальный рынок. Любые попытки вести экономику вперед на основе экспортного сектора, который, как можно рассчитывать, займет в ней не более 10%, беспочвенны.
Экономическая политика,  ориентированная на внешнюю торговлю, возможна для отдельных стран Западной Европы либо для Южной Кореи или Тайваня. Она невозможна для России или бывшего СССР.
Двойственная структура российской экономики
Вопреки широко распространенным заявлениям, историческое развитие советской и российской экономики является одним из величайших успехов, достигнутых в двадцатом столетии. СССР оказался одной из двух стран мира, стремительно прорвавшихся в группу развитых в промышленном отношении: вторая страна – Япония, которая в значительной степени сократила разрыв в уровне ВВП на душу населения, наверстав государства, ранее прошедшие этап индустриального развития.
В 1913 г. ВВП на душу населения страны, ставшей впоследствии СССР, составлял примерно 25% величины ВВП на душу населения будущих стран ОЭСР. К 1970 г. ее ВВП на душу населения уже составлял примерно 50% ВВП на душу населения этих стран. За этот же период средний доход ВВП Латинской Америки, который в 1913 г. находился на уровне, сравнимом с доходом будущего СССР, увеличился всего лишь с 25% до 28% в сравнении с доходом стран  ОЭСР. Доход ВВП на душу населения стран Азии (за исключением Японии) увеличился с 12 до 18% по отношению к доходу стран ОЭСР за тот же период.
Среди крупнейших стран мира только Япония (за послевоенный период) превысила уровень дохода ВВП на душу населения СССР, хотя Китай, будучи на крайне низком уровне развития, также недавно вступил на путь весьма ускоренного экономического развития. Учитывая, что Японии в послевоенный период не пришлось нести тяжкое бремя военных расходов, что позволило ей ежегодно направлять дополнительные 3-4% ВВП и более на капиталовложения, развитие советской экономики следует считать по меньшей мере равноценным развитию экономики Японии.
Это позволило бывшему СССР ликвидировать крайнюю нищету, обеспечить создание служб социального страхования, создать одну из самых всеобъемлющих систем социального обеспечения в мире, достичь одного из высоких уровней образования и здравоохранения, создать мощнейший военный потенциал, сравнимый с потенциалом Соединенных Штатов и значительно превышающий потенциал тех стран, которые в военном плане побеждали или угрожали России в прошлом, например Японии (в 1905 г.) или Германии (в 1914 – 1918 гг.).
Помимо создания оборонной промышленности советская технология доказала свои способности проявить себя на самом высоком международном уровне в таких областях, как авиация, электроника и прикладная физика. И все это – несмотря на блокаду в технологической области со стороны западных стран, от чего Япония, кстати, не страдала. В этих условиях развитие СССР является одним из крупнейших экономических достижений в мировой истории, что позволило России создать мощнейший индустриальный, культурный и научный потенциал, способный защитить российскую нацию. Единственной основой развития страны должна явиться защита ее достижений и укрепление ее независимости, отпор всяческим посягательствам на ее подчинение иностранному господству и ее разделу.
Вопреки этому экономическая политика «шоковой терапии», начатая с 1992 г. и воплощенная в либерализации цен, не только не сможет сохранить экономические достижения России, но не сможет справиться ни с какой из серьезнейших деформаций экономики, которые образовались, несмотря на упомянутые успехи. Напротив, либерализация, денационализация и дерегулирование только усилят тяжесть проблем российской экономики, обрекая ее на упадок, а россиян – на обнищание, и поставят под угрозу целостность и выживание России.
Причина тут в том, что ни российские «реформаторы», ни эксперты МВФ, на которых они полагаются, не учитывают фундаментальный характер экономики России – ту своеобразную «двойственную экономику», которую она собой представляет. Стоит увидеть этот двойственный характер экономики, как затем основные экономические законы уже покажут не только принципиальную схему экономической реформы, которую следует проводить, но и станет видно, почему нынешняя политика грозит катастрофой.
Поэтому следует рассмотреть фундаментальный характер российской экономики.
Специфический характер российской экономики, который придает ей «двойственность», проявляется в том, что она состоит из двух фундаментально различных компонентов: 1) почти чисто монополизированной экономики, и 2) конкурентной экономики, которую можно теоретически  считать работающей в соответствии с законами традиционной конкуренции. Своеобразный характер динамики, наблюдаемый внутри экономики, происходит из взаимодействия этих двух компонентов. Ошибки и несостоятельность политики либерализации идут от нежелания проанализировать эту двойственную экономику и от попытки применить метод анализа, построенный на совершенно иной структуре западной экономики.
Монополизированный сектор экономики. Если рассматривать вначале монополизированный сектор экономики, то масштабы его в таких регионах, как Россия, Восточная Европа или Китай, становятся понятными.
В «Исследовании советской экономики», подготовленном МВФ, говорится: «Конкуренция между предприятиями, как правило, подавлялась; считалось, что таким образом расточались запланированные ресурсы и что тем самым нарушались принципы масштабной экономики». В России 87% из 5 885 видов продукции машиностроительной индустрии выпускается одним производителем. Примерно 30-40% бывшего советского промышленного выпуска составляют товары, произведенные одним производителем, например, группа одиночных предприятий выпускает 100% швейных машин, трамвайных рельсов, гидравлических турбин, цветной фотобумаги, морозильников, коксующего оборудования, 97% троллейбусов, 96% прокатной нержавеющей стали, 95% дизельных локомотивов и паровых турбин, 93% бетономешалок и 90% автоматических стиральных машин. МВФ отмечает: «советские предприятия гораздо крупнее предприятий в странах ОЭСР … существует 46 000 предприятий, где в среднем на одном предприятии занято 830 рабочих. На двадцати тысячах предприятий работает менее 200 человек, а на предприятиях, где заняты более 200, работает в среднем 1250 человек. Хотя крупные предприятия – это норма для восточноевропейских стран, распределение по величине советских предприятий совершенно отлично от того, которое существует на Западе. Например, заводы во Франции, Германии и Японии с числом занятых до 100 человек дают 50-60% занятости в частном секторе. В этих странах на предприятиях с числом занятых свыше 1 000 работает всего 20-23% от общего количества занятых».
В бывшем СССР реальная степень монополизма больше, чем приведенные данные, так как «даже если существует более чем один производитель, монополизм может скрываться на местном уровне, за счет низкой обеспеченности коммуникациями, транспортом и административными каналами распределения».
Короче говоря, Россия и западноевропейские страны были монополизированы до исключительной степени не только в смысле собственности, которая в данном случае второстепенна, но в физической организации производства. «Монополизированный сектор» составляет первую часть двойственной экономики. МВФ тем не менее не сделал необходимых выводов из его существования и – его же соотношения с другой частью экономики.
Немонополизированная экономика. Бок о бок с монополизированной экономикой в России также существует исключительно недоразвитая, но тем не менее потенциально экстенсивная немонополизированная экономика, которую намерены развивать и нужно развивать в России, но которая сегодня сокрушается проводимой экономической политикой. Эта экономика сосредоточена в наиболее слабых сферах – в сельском хозяйстве и в сфере услуг. В передовых промышленных странах эти сферы характеризуются в основном самостоятельной занятостью и мелкомасштабным производством. К тому же легкая промышленность чаще всего образует мелкие производственные единицы.
Быстро отвечая на нужды потребления, эта схема мелкомасштабного производства помогает экономике в западных странах быть гибкой. Наиболее передовые промышленные страны, особенно Япония, у которой имеется самая передовая обрабатывающая технология, строят свою экономику на двух принципах.
Первый. Исключительно высокий уровень капиталовложений в важнейшие промышленные единицы – доля ВВП, вкладываемая в основные фонды в Японии, составляет около 30% по сравнению с 25% в Западной Германии и 18% в США. Эти вложения с очень высокими первоначальными затратами на компьютерный контроль и другую технологию придают огромную гибкость производству, предоставляя возможность заменять стандартную длинную производственную цепь серийным выпуском, который изменяет базовую модель на более частные спецификации.
Второй принцип. Большое количество мелких предприятий снабжают компонентами крупные заводы конечной сборки. Эта последняя структура вообще отсутствует в России, где предложение компонентов монополизировано.
В сфере услуг передовых промышленных стран самостоятельная занятость и мелкомасштабные предприятия также очень распространены. Такие предприятия, необходимые как для того, чтобы удовлетворять запросы потребителей, так и для обновления промышленного производства, существовали в Советском Союзе до 1929 г. В последующем с ними было покончено. Независимо от политической позиции по этому вопросу несомненно, что именно этот аспект политики индустриализации, начатый в 1929 г., был катастрофичен.
Невозможно создать эффективные сектора услуг, розничной торговли, производства деталей (компонентов) без массированного развития мелкомасштабного производства. Как бы то ни было, но опыт Китая показывает, что там, где применяется правильная политика, удается добиться исключительно быстрых результатов. По сравнению с успехами экономической реформы в Китае по созданию слоя новых мелких предпринимателей, политика российского правительства полностью провалилась. В газете «Файнэншл Таймс» (16 июля 1992 г.) отмечается, что 50% кооперативов, созданных в России, уже обанкротились. Короче говоря, социалистическое правительство в Китае достигло гораздо больших успехов в развитии частного предпринимательства, чем правительство России, –  подобный результат, как мы увидим, неслучаен, он отражает неизбежные последствия различного рода политических направлений, избранных каждым из этих двух правительств.
Неудачи российского правительства в развитии мелкого частного предпринимательства становятся более зримыми, если сравнивать с размахом того, к чему следует стремиться. В 1989 г. подсчитано, что в Советском Союзе было только 300 тыс. самостоятельно занятых легальным образом – около 0,2% всей рабочей силы. Еще 3,5% было занято в кооперативном секторе – итого в целом 3,7%. Сравните со средней величиной 10% самостоятельно занятых в передовых индустриальных странах, и выше – в странах с большим сельскохозяйственным населением.
При работающем населении России, составляющем примерно 75 миллионов человек, должно быть как минимум 7,5 млн. самостоятельно занятых. Если допустить, что доля самостоятельно занятых и работающих в кооперативах в России та же, что и в бывшем СССР, то это означает, что цель России должна состоять в создании как минимум 5 млн. мелких предприятий, на которых работало бы 1-2 человека. Поскольку в России все еще довольно значительный аграрный сектор, в котором, неважно какое решение будет принято в отношении коллективных фермерских хозяйств, число частных фермеров будет увеличиваться, это означает, что 5 миллионов – всего только минимальное число.
Чтобы раскрыть неудачу российского правительства в монополизированной и немонополизированной сфере, мы должны рассмотреть теперь их развитие и взаимодействие, в частности законы приложения «шоковой терапии» к этой двойственной монополизированной-немонополизированной экономике.
Эффект от применения политики «шоковой терапии» в двойственной монополизированной-немонополизированной экономике можно вкратце в двух простых законах. Первый: в монополизированной экономике цены негибкие относительно направления вниз. Второй закон: в условиях полной либерализации цен монопольные цены будут иметь тенденцию расти быстрее, чем немонополизированные цены. Когда эти законы вступают в действие, экономические процессы начинают стремительно раскручиваться, тогда неизбежный катастрофический провал «шоковой либерализации» становится очевидным.
Монетарная модель кризиса. Суть кризиса в монетарной модели можно вывести из элементарного равенства в количественной теории денег: M  × V =  P  ×  T (количество денег × скорость обращения = уровень цен × количество сделок).
Итак, если цены негибкие в сторону понижения из-за монополизации, то сжатие предложения денежной массы (М), если только не происходит изменения скорости обращения, должно поглощаться сокращением количества сделок (выпуска продукции).
И в самом деле, стремительное сжатие предложенной наличной денежной массы произошло вследствие проведения «шоковой терапии» в Восточной Европе – это один из ее фундаментальных принципов.
Такое сильное сокращение денежной массы в условиях направленных вверх цен, негибких из-за монополизации, могло вызвать только сильное сокращение производства. Следовательно, даже монетаристский анализ показывает, что основная часть изменений, вызванных сокращением денежной массы, при либерализации цен будет поглощена спадом производства.
Короче говоря, в двойственной экономике неизбежно возникнут две в высшей степени разные тенденции:
1. Выпуск продукции в монополизированном секторе начнет сокращаться.
2. Исключительно быстро будут подниматься не только абсолютные цены в монополизированном секторе, создавая инфляцию, но и скорость их роста будет выше относительно цен в немонополизированном секторе.
В добавление к прямому воздействию на спрос текущие процессы сокращения вызываются отношениями между монополизированными и немонополизированными секторами экономики, в особенности между промышленным сектором, заработной платой и сельским хозяйством.
Сокращение зарплаты. В противоположность растущим прибылям, благодаря либерализации цен в условиях монополии, доля зарплаты, которая не является монополизированной, потерпела крушение. При том, что программа «шоковой терапии» заявила о введении свободных цен, в действительности это не так. Наиболее распространенная в экономике цена – цена рабочей силы – не была освобождена, наоборот, она подверглась сильнейшим ограничениям.
Безработица. Рост безработицы ведет к дополнительному сильному давлению на зарплату и спрос в сторону понижения, не говоря уже о ее социально вредных последствиях. Ключевой аспект предложений МВФ состоит в том, чтобы покончить с правом на труд: «Переход к рыночной экономике в СССР потребует значительной работы по приспособлению и социальных жертв. В прошлом ключевым инструментом социальной защиты в СССР была официальная гарантия права на труд, записанная в Конституции … подобная гарантия невозможна при рыночной экономике…». Неудивительно, что последние предложения по реформам ради рыночной экономики включают в себя задачу уничтожения гарантированной занятости.
Депрессия в сельском хозяйстве. Спад также охватил второй, кроме предложения рабочей силы, немонополизированный сектор экономики – сельское хозяйство. Политика сокращения зарплат и, соответственно, внутреннего рынка одинаково бьет по потребителю и производителю сельхозпродукции.
Второй элемент кризиса в сельском хозяйстве вызван его взаимоотношениями с промышленным сектором. В результате после первоначального резкого подъема сельскохозяйственные цены начинают «падать» (отставать) по отношению к ценам на промышленную продукцию.
В России происходит подобный процесс. В 1991 г. цены на сельскохозяйственную продукцию выросли примерно на 200-300%. При этом цена вложений в сельхозсектор (трактора, удобрения и проч.) выросли на 600 – 800%.
Эта тенденция в ценах – исключительно серьезное явление. Одной из основных заявленных целей либерализации цен является увеличение снабжения пищевыми продуктами, поскольку сельскохозяйственным ценам позволено подниматься относительно других цен. Но сельскохозяйственные цены в относительном выражении на самом деле падают после либерализации в двойственной экономике, где сельское хозяйство находится в монополизированном секторе. Нечего и говорить, что это еще более усугубляет ситуацию с предложением продовольствия. По этой причине во всех странах Восточной Европы либерализация цен сопровождалась глубоким кризисом в секторе сельского хозяйства.
Это явление также позволяет увидеть вопрос о субсидировании сельского хозяйства в новом свете. Во всех экономически зрелых странах индустриальный сектор более развит, чем сельскохозяйственный. В таких условиях индустриальные цены склонны расти быстрее сельскохозяйственных. Поэтому сельскохозяйственные субсидии – это, по сути, перераспределение дохода из монополизированного  индустриального сектора в немонополизированный сельскохозяйственный сектор. Без такого субсидирования монополизированный сектор неизбежно сокрушит немонополизированный сектор – именно это произошло бы на Западе, если бы сельское хозяйство не субсидировалось, и также произойдет в России, если не будет субсидий.
Различие между моделями Китая и МВФ. Успех Китая строился на совершенно другом типе экономической политики. Там не делали попыток приватизировать существующий государственный индустриальный сектор или же либерализовать цены во всех отраслях экономики.
Именно способность использовать государственный сектор для контроля относительно уровня цен в экономике между монополизированным и немонополизированным секторами является сердцевиной китайской реформы. Тот факт, что это включает в себя, в аграрной стране, прежде всего соотношение между промышленным (монополизированным) и сельскохозяйственным (немонополизированным) секторами – просто иллюстрация общего принципа.
Вот такой неадминистративный механизм необходим и в России. Основной механизм состоит в том, что относительные цены должны быть подняты в немонополизированных секторах. Но население следует защитить от последствий роста цен в немонополизированных секторах. Критический вопрос, как и в Китае, – это как найти средства для начальных ресурсов на субсидирование потребления или на увеличение зарплат, чтобы «включить процесс». Ясно одно: на основе политики приватизации госсектора и либерализации цен их не найти вообще. Стало быть, вопрос о выборе Россией подходящей макроэкономической политики остается ключевым и требует своего разрешения.
Журнал «Экономист», 1993 г.
По поводу приобретения книги «Асимметричная экономика» в мягком переплете  Курбана Ахметова обращайтесь по телефону: +7 727 3004430(Сейфуллина, 404/67, оф.3)

Поделиться:


Добавить комментарий

Войти через:



Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *