Логика Небесного Закона — Көк Төре

Поделиться:


Сматай Аязбаев, Дмитрий Мадигожин

Понятие Небесного Закона и его положения.

Европейские философы эпохи Просвещения сделали предположение, что нравственный закон не эквивалентен какой-либо религии или идеологии, и существует в сознании людей независимо от их веры. Они назвали такой закон  автономной этикой. С их предположением можно согласиться — наше поведение не определяется полностью ни текущими обстоятельствами, ни доминирующей идеологией, иначе мы были бы просто стадом. Данная статья посвящена изучению содержания нравственного закона человека и обращена к читателям любой веры, включая и тех, кто верит в научное знание.

Вызывающие уважение поступки человека инициируются его внутренними побуждениями, которые Кант  относил к разряду «категорических императивов», не имеющих обоснования в виде какой-то простой и понятной цели. Его собственная основная формулировка категорического императива была такова: «Поступай так, как если бы максима твоего поступка посредством твоей воли должна была стать всеобщим законом природы» («Критика практического разума», 1788). В наше время народ выражается по этому поводу проще: «делай, что должно, и будь, что будет». Однако, эти афоризмы имеют смысл лишь для тех, кто знает, в чём заключается это самое «должное». Они лишь декларируют существование у человека особых внутренних побуждений.

Такие особые побуждения люди ещё называют совестью, честью, достоинством, но от этого они не становятся просты и понятны. Всегда находятся толкователи, которые объясняют их то верой в Богоматерь, то верностью Сталину, то просто глупостью. Тем самым они отрицают свободу воли человека и сводят его личность к набору реакций простого автомата. Ошибка таких толкователей состоит в чрезвычайном упрощении понятия Человека, которого, по их мнению, можно программировать всего лишь несколькими сотнями страниц сочинённой идеологии, или даже с помощью только кнута и пряника. Может, человеком когда-то и смогут по-настоящему управлять, но не ранее, чем разберутся с гигабайтами его генетического кода и механизмами работы его мозга, далеко ещё не превзойдённого компьютерами.

На основании исторического опыта мы можем полагать, что у человека  есть фундаментальный нравственный закон, сформированный параллельно с его генетическим кодом и почти не изменившийся в последние десятки тысяч лет. Большинство из нас осваивает его в детстве на интуитивном уровне, наблюдая за окружающими. Педагогические нравоучения, мифологии, религии и идеологии представляют собой попытки осознать и сформулировать этот закон. Эти попытки часто неудачны, и всегда — намного более примитивны, чем объективно существующий нравственный закон человека, встроенный в его природу и проявляющий себя в виде внутренних побуждений. Мы можем считать этот закон частью законов Природы и называть его Законом Неба, поскольку именно небо даёт человеку наглядный образ Вселенной, то есть Природы в целом.

В изучении этого закона нам не могут существенно помочь религии с длительной письменной традицией, потому что в них Небесный Закон заслоняется сочинёнными догмами, фиксирующими выгоду политических вождей в конкретной ситуации. Но вовсе не обязательно и самые древние религиозные воззрения людей были близки к Небесному Закону, как полагали некоторые философы Просвещения, идеализировавшие заморских дикарей. Архаичное сознание погружено в порождения своей собственной фантазии, и часто не может отличить их от действительности. Уже на самой заре культурного развития человек начал произвольно деформировать свою природную совесть требованиями новых суеверий точно так же, как он начал деформировать своё природное тело жуткими шрамами, дырами, деформацией черепов и заточкой зубов. И то, и другое было признаками первого этапа развития Культуры, которая поначалу так стремилась вырваться из Природы, что ради этого угнетала природу самого человека. Например, когда архаичный человек начал убивать соплеменников ради жертвоприношения идолам, он вовсе не стал природным мерзавцем. Он ощущал весь ужас творимого, но он отдавал свою свободу воли под управление заблуждающейся в тот момент культуры, которая делала свои первые шаги, слепые и случайные.

Осознанное обращение к Небесному Закону, данному человеку Природой, потребовало длительной культурной эволюции. С достаточной полнотой его понимание будет достигнуто, возможно, лишь в нашу эпоху. Это кажется парадоксом, ведь мы привыкли считать, что любой человеческий закон начинает действовать только тогда, когда становится понятен. Это верно для законодательства, сочиняемого человеком, но это неверно в отношении законов реальной природы, включающей природу человека и его Небесный Закон. Этот Закон действовал всегда, не будучи познанным и названным, и проявлял себя в поведении людей, которое необъяснимо в рамках одних письменных законов человеческого общества. Так же и генетический код человека действовал всю его историю, хотя человек узнал о его существовании лишь в прошлом веке. Небесный Закон не зависит ни от языка человека, ни от его культуры, ни от варианта его генетического кода. Это совершенно универсальный закон, имеющий одинаковое отношение к каждому человеку, и перед ним все люди равны по определению.

Небесный Закон не имеет священных книг и священнослужителей, и никто из людей не вправе его устанавливать, его можно только открывать и изучать, как закон природы. И удобней всего его изучать на материале такого общества, в котором система человеческих отношений развивалась без сильного вмешательства письменного закона, и даже — в противостоянии письменному закону. Таким обществом была кочевая культура Великой Степи евразийского континента, одна из древнейших мировых культур. На её материале мы можем изучить действие Небесного Закона, наблюдая его влияние на поведение людей без сильных запутывающих эффектов учёных и мистических доктрин.

Никто не может отказаться от наследия кочевых культур без отказа от самого себя. Человек стал человеком в ходе долгих миграций по планете, и переселение для него более естественно, чем сидение на месте. Почти все народы Евразии среди своих предков имеют по несколько последовательно пришедших из степей кочевых культур. Например, все индоевропейские народы произошли от урало-алтайской андроновской культуры, которая научилась плавить бронзу и ездить на колесницах. Китай получил от неё самое начало своей цивилизации, а Древний Египет — эпоху Нового Царства. Иранцы выделились из скифской кочевой культуры ещё до нашей эры, а германцы и славяне —  только в её начале, причём часть славян кочевала в казацких кошах ещё в XVIII веке. Кёк-тюрки (то есть люди Небесного Закона или Небесного Рода) унаследовали духовную культуру кочевых скифов и саков вместе с их кочевым образом жизни, дали ей новый импульс развития. Первые государственные образования славян представляли собой славяно-тюркские симбиозы (гунны, болгары, хазары). Их княжеские династии и богатырские традиции имеют степное происхождение, а первые русские князья имели титул «каган» (или «хакан», древняя форма титула «хан»).

Недавние кочевники тюркских и монгольских языков являются наиболее прямыми культурными наследниками как кёк-тюрков раннего Средневековья, так и монголов Чингиз-хана. Но у них нет исключительной монополии на это наследие — духовная культура Великой Степи в разной степени жива и в восточных славянах, и в иранцах, и в германцах. Многие великие морально-религиозные революции на континенте начинались в пустынях и степях, и лишь потом, попадая в города с очередной волной миграций, они получали своё письменное оформление, обычно уже несколько искаженное. Этот факт делает степную культуру важным первоисточником при изучении Небесного Закона.

Степная духовная культура не признаёт за человеком никакого первородного греха и никакой врождённой вины. Она считает чистоту перед Небесным Законом изначальным состоянием личности, которая впоследствии может быть, однако, загрязнена её дурными поступками. И тогда только ценой больших усилий человек может вновь очиститься через искупление грехов. Честную душу называют чистой. Древнетюркский корень «ари» значит «очищаться» и «искупать грехи». Слово «арих» означает «чистый» в буквальном смысле (ср. с «арык» —  расчищенный путь для воды), но также и «порядочный, благородный». Видимо, этот корень сохранился ещё с эпохи ностратического единства алтайских и индоевропейских языков. Он естественным образом объясняет происхождение этнонима «арий», которым называли себя кочевники, пришедшие в Индию из степей Казахстана, а также — санскритского слова «арья» (благородный) и казахского слова «ар» (честь и совесть). Тот, кто следует Небесному Закону, может с чистой совестью считать себя арием, в отличие от германских нацистов прошлого века, которые присвоили себе это звание безо всякого на то права.

Источником высшего закона Великой Степи считается Тенгри —  неперсонифицированная священная сущность, видимая сторона которой представлена Вечным Синим Небом. Тенгри ассоциируется с мужским, отцовским началом. Он бывает суров, но он всегда справедлив. Сопоставленной Небу священной сущностью считается Земля, которая ассоциируется с женским началом, материнством, жизнью вообще, олицетворяя чистое добро. Одним словом «Кёк» на древнетюркском языке назывался синий цвет, дневное небо и абстрактный Бог. В своём сакральном значении   это слово равнозначно понятию «Тенгри». Можно предположить, что рассматриваемый здесь природный Закон близок к высшей Правде древних тюрков, Кёк Торе, что и переводится как «Небесный Закон». Этот закон —  главная часть тенгрианского мировоззрения, но его часто упускают из виду, концентрируясь на деталях космологической мифологии.

Небесный Закон никогда не был записан в виде системы догм. Любая слишком наивная запись явно уничтожала его главный смысл, так что и Яса Чингиз-хана тоже не претендовала на роль священной книги этого Закона. Однако, степные народы ссылались на этот Закон при обосновании своих важных решений, а следование ему было жёстким требованием степного общества. Степняки считали, что каждый человек воспринимает Небесный Закон самостоятельно, без посредников, просто обращая лицо к небу. Поэтому круглое дымовое отверстие в юрте кочевника  — шанырак — является священным объектом. Но, в отличие от икон и идолов других религий, это не какое-нибудь изображение, а просто окно в реальное Небо.

Стоит отметить, что степные культуры обращались именно к дневному небу как к высшей силе, обожествляя его синий цвет и считая Солнце его ликом. В наскальных рисунках, найденных в Казахстане, можно увидеть попытки изобразить эту священную сущность в виде человека с солнцеподобным ликом, которого любители фантастики   принимают за инопланетного космонавта в шлеме. Но этот символ не остался в степи универсальным изображением Бога, поскольку любое священное изображение может быть использовано как инструмент похищения свободы воли. Тем не менее, этот образ до сих пор используется кочевниками при изготовлении личных оберегов для маленьких детей, возможно, выполняя образовательную функцию.

Обращённость к светлому времени дня отличает высшую степную духовную культуру от её же низших шаманистских дополнений и от других древних культов, обращённых к тёмной ночи. Верования, направленные на управление замутнённым сознанием, выбирают для своих церемоний время ночи, когда сознание человека ослаблено усталостью и усыплено темнотой. К  этому добавлялись природные наркотики, барабанно-ритмический гипноз и другие шаманские приёмы, побуждающие человека отдать свою свободу воли. Но днём, под синим небом, при свете Солнца, все фантомы спящего разума исчезали, и люди видели мир настолько реальным, насколько это возможно. Поэтому степняки всегда собирали свои Круги и Курултаи только при свете дня, в отличие, например, от кельтских колдунов и лесных германских племён,  которые собирались на свой военный совет по ночам. Светлый день для принятия мудрых решений был предпочтителен для той духовной культуры, которая основывалась на правде и не нуждалась во мраке для сокрытия обмана.

Это нашло выражение в многоцветном ювелирном искусстве гуннов, имя которых, видимо, происходит от тюркского слова «кун»,  означающего день, Солнце, а также — достоинство и цену, и ещё — денежную единицу (куна) у древних славян и современных мадьяр. Заметим, что имя Тенгри тоже  оказалось связано не только с духовностью, но и со словами «динар», «тенге» и «деньги». Попытка придать деньгам священный смысл — очень старый приём лишения человека свободы воли путём подмены его высшей духовной ценности материальным фетишем.

Можно предположить, что Небесный Закон в каком-то приближении  может быть сформулирован словесно. Это не означает идентичности словесной формулировки и реально действующего нравственного закона. Наука ещё очень далека от понимания того, как человек управляет собой. Слова в данном случае — это не природный код, реально действующий в нас, а только попытка приблизительного его описания. Однако, только словесная форма позволяет сопоставить с этим законом письменное законодательство и нормы обычаев, которые тоже влияют на коллективное поведение людей. Мы начнём сразу с постулирования двух главных положений Небесного Закона, а потом приведём  примеры их действия, что и послужит обоснованием этих положений.

Вот они, эти два положения, составляющие основу Небесного Закона:

  • Долг свободы: «Сохрани свободу воли».
  • Долг доверия: «Не обмани доверившегося».

Помимо содержания каждого долга, важен ещё и его вес в каждом конкретном случае, равный тяжести последствий его нарушения. Максимальный вес соответствует утрате человеческой жизни. Небесный Закон не действует как догма или заповедь, буквальное следование которой решало бы все проблемы. Это формулы, применение которых бывает и простым, но иногда требует своей высшей математики, а в некоторых случаях расчёт  вообще невозможен из-за его сложности. Однако, в сфере нравственного закона многие люди имеют свой интуитивный механизм принятия верных решений, подобный так называемой «врождённой» грамотности, не требующей знания правил грамматики. Поэтому даже совсем необразованный человек может оказаться морально безупречен, а учёный моралист, в принципе, может быть от природы глух к Небесному Закону.

Тем не менее, организовать общество в эпоху доминирования письменной культуры уже невозможно на основе одного лишь интуитивного исполнения нравственного закона. Отказ Степи от подчинения  письменной культуре, которая грозила ей духовным порабощением со стороны соседей, имел и  негативные последствия. Кочевники изобрели как минимум одну оригинальную руническую письменность и усваивали в разные эпохи многие другие письменные системы. Но при этом они относились к тексту с таким недоверием, что особо не старались сохранить письменную память прошлого. Да это им и сложно было сделать при непомерной тяжести  древних книг. Книгохранилища были только в городах оседлых соседей, куда и размещались на хранение отрывочные послания кочевых культур. В результате у кочевников не сложилось такой глубокой непрерывной исторической памяти, какая есть, скажем, у евреев или китайцев. Тем не менее, у кочевников она не менее глубока, чем у европейских народов, которые смутно помнят себя только со Средневековья. Память итальянцев о Древнем Риме или греков о Древней Греции — это чисто научная реконструкция прошлого, которую сейчас делают и для кочевых народов.

Способ существования народа и его обычаи формируют свою особую уравновешенную систему взаимного доверия в обществе. Эта система, в свою очередь, определяет применимость положений Закона через значения их весов, что позволяет верно настроить практическое применение Небесного Закона для любого века. Вероятно, на его основе можно логически вывести оптимальную нравственную систему для любого исторического периода с учётом реалий эпохи, и мы здесь покажем эту возможность на ряде примеров. Но сначала мы рассмотрим каждый постулат отдельно.

Долг свободы

Этот долг требует от человека принимать только самостоятельные решения и отвечать за них в полной мере. Он касается только внутреннего мира человека, и его можно назвать внутренним долгом. Его невыполнение не задевает других людей непосредственно, но последствия его нарушения для общества  бывают самые страшные. Все мерзавцы мира, пойманные и обезвреженные, объясняют свои поступки чужим влиянием, плохим примером или преступным приказом вышестоящего начальства. Все пьяные и наркоманы оправдывают себя тем, что их воля нарушена отравлением ума. Так вот, нет никаких приказов, нет никакого духовного влияния и нет никакого гипноза, это всё только звуки и знаки, исходящие от другого человека. Нет никакого опьянения — человек сам принимает решение одурманить себя, находясь изначально в трезвом уме, если речь не идёт о случайных и насильственных отравлениях или травмах. Принять чужую волю или принять дурман, нарушающий волю собственную —  это свободное решение личности, за все возможные последствия которого она полностью отвечает. Таким образом, долг свободы — это не свобода быть свободным, которой можно воспользоваться по желанию. Это тяжкий долг быть собой, от исполнения которого многие норовят уклониться, чтобы снять с себя ответственность.

Свобода воли не означает отказа от подчинения установленному порядку и приказам, необходимым для координации коллективных действий. Она означает лишь то, что любое внешнее подчинение проходит постоянную проверку на соответствие Небесному Закону. И при расхождении с этим Законом внешнее подчинение должно прекращаться, а личность должна принимать собственные решения, сообразуясь лишь со своей совестью и умом.

Но если человек решил безоговорочно принять волю другого, его личность уснула или умерла. Чужая воля  стала его персональной волей, ведь  он сам решил, чьим указаниям следовать. Приняв чужую волю, он изменился как личность, но это изменение является его собственным решением, за которое  он несёт полную ответственность. За всё сделанное и несделанное человек отвечает лично и в полной мере перед совестью и людьми.

Требование свободы воли пытались выразить создатели ветхозаветной религии в заповеди «не сотвори себе кумира», но их поняли лишь отчасти. Разные ветви ближневосточных религий активно спорили по этому поводу, можно ли изображать Бога и можно ли изображать человека, воспринимая эту норму буквально. Однако, кумиром может стать всё, что человек поставил выше своей совести. Кумиром может стать другой человек, наделённый правом изрекать волю богов или правом толковать единственное верное учение. Кумиром может быть священная книга, написанная и толкуемая человеком. Кумиром может стать особое здание или место, доступ к которому кем-то контролируется и обуславливается. Кумиром была даже медовуха викингов, которой они придали значение «священного мёда поэзии», а также ядовитые газы Дельфийского оракула и галюциногенные грибы, которыми травились шаманы и другие дикари. Любой вид воздействия на свой ум, который человек согласился воспринимать без размышления и возражения — это механизм добровольной капитуляции его личности и способ отказа от свободы воли. Это, по существу, дезертирство человеческого разума в животное состояние.

Личность человека по своей внутренней природе является создателем и выразителем Небесного Закона, и лишение её свободы воли уничтожает или резко ослабляет её способность слышать этот Закон. Именно поэтому требование сохранить свою свободу воли при любых обстоятельствах мы и обсуждаем в начале. Не потому, что это главный долг, а потому, что без свободы воли вообще нет личности и нет совести. Подобно тому, как бывают люди с нарушениями генетического кода, бывают и люди с нарушенной или даже отсутствующей совестью. Сами по себе случаи нравственной глухоты можно расценивать как болезнь, которая требует лечения наряду с другими рассройствами личности.

Но оно становится по-настоящему страшным, если окружающие  подчиняют свою волю человеку, не ведающему Небесного Закона.  В этом случае главные преступники — именно они, эти люди окружения, отказавшиеся от своей свободы воли и этим многократно усилившие безумную волю морального калеки, который почти не ведает, что творит. В 1961 году в Израиле судили одного из самых страшных нацистских преступников Адольфа Эйхмана, организатора истребления более 6 миллионов евреев, который сам был из еврейской семьи, перешедшей в лютеранство. Присутствовавшая на суде писательница Ханна Арендт не нашла в его личности никаких патологий, кроме одной — готовности к безгранично упорному и честному выполнению чужой воли, каковой для него оказалась воля Гитлера. Эйхман был убеждён в своей моральной правоте и честно сотрудничал с судом, ничего не скрывая и ни в чём не раскаиваясь. Смертный приговор себе он счёл нечестным.

Небесный Закон, действующий на пространствах Великой Степи, никогда не был записан, чтобы даже своим текстом не давать человеку повода отказаться от своей совести и стать духовным рабом другого человека, хотя бы это и был великий автор древности, присвоивший себе право писать слова от имени Неба. У Небесного Закона есть дух и логика, но нет буквы, которую можно было бы использовать для его профанации. Для того Вечное Синее Небо и осталось у степняков неперсонифицированной сущностью, чтобы даже воображаемый человекоподобный Бог не послужил человеку кумиром и не позволил ему отдать свою совесть вымышленному образу. Персонификация Бога уже есть отчуждение человеком своей совести.

Заметим, что Степь всегда была открыта внешним культурным влияниям, и письменный закон в его китайской форме постоянно пытался внедриться в сознание кочевников, оперируя тем же самым понятием Вечного Синего Неба. Но китайский закон выстраивал между Небом и человеком бюрократическую иерархию китайской империи во главе с единственным представителем Бога на земле —  императором. Отказавшись от записи Небесного Закона, кёк-тюрки спасли его от извращения и погребения под слоями китайской учёной схоластики. Древнетюркские рунические записи на каменных стелах рассказывают о том, как кочевые племена, поддавшиеся обману китайской культуры, были порабощены и истреблены. Зато оставшиеся свободными выработали особую трезвость духа и прочный иммунитет к такому внешнему манипулированию сознанием. Поэтому степная вера и представляет нам исключительный пример свободы воли, заслуживающий пристального изучения.

«Кто ты такой, чтобы говорить со мной от имени Бога?» —  резонно вопрошал хан Менгу-Тимур в ответ на предложение  Папы Римского принять католичество и подчиниться Риму. «До Неба расстояние всюду одинаковое» —  сообщил он арабским халифам на предложение совершить хадж в Мекку. У степняков был долгий опыт противостояния китайской религиозной системе, согласно которой обращаться к Небу мог только единственный его сын — император, и только в одном специальном месте, куда никто иной не мог быть допущен. В те времена многие народы отдавали свою свободу воли внешней силе и тем самым размещали свою совесть где-то вне себя. Это позволяло их легко обманывать, но это вовсе не снимало с них ответственности за злодеяния, совершённые во имя веры или императора.

И только кочевники уже в Средние Века приняли на себя всю ответственность за свои решения, не нуждаясь ни в чудесном благословении свыше, ни в биче божьем для своего вразумления. Каждый из них видел Небо прямо над своей головой или через дымовое отверстие своей юрты, и каждый решал вопросы своей совести, лично обращаясь ко Вселенной — источнику  Небесного Закона. Шаманам и колдунам дозволялось договариваться по бытовым вопросам с мелкими духами природных явлений, но они не имели власти над совестью кочевого народа. «У Бога нет других рук, кроме наших»  —  говорит казахская пословица. Небу отводится роль создателя и вдохновителя идеи, исполнять которую должен сам человек.

Причины внутренней свободы кочевников следует искать в их внешней свободе. В условиях кочевья человека можно убить или изгнать, но его трудно лишить свободы по-настоящему, потому что отсутствуют прочные стены. Кочевник в мирное время всегда имел право и практическую возможность выйти из-под власти своего начальника вместе со своей семьей и имуществом, а ещё проще — в составе компактно кочующего родового куреня (аула). Для этого было достаточно изменить маршрут кочевья или откочевать со стоянки без предупреждения. Такой шаг означал ссору и разрыв, но с этим ханы ничего не могли поделать. И даже свержение кочевого властителя иногда могло происходить бескровно — путём ухода сразу всей орды от оставленной на стоянке в одиночестве белой ханской юрты.

Простая возможность уйти ставила предел попыткам установления деспотической власти. Именно в ней состоит причина стойкости свободы воли у кочевых народов и упорного воспроизведения в их обществе естественной для человека степной демократии. А в отсутствии такой возможности состоит главная причина нехватки свободы у оседлых земледельцев. В России вплоть до Ивана Грозного  действовало кочевое право выхода, как для крестьян (в Юрьев день), так и для бояр (в мирное время). И только с его ликвидацией через века после распада Золотой Орды здесь под влиянием с запада стали прививаться крепостное право и монархический абсолютизм. Также можно связать угнетение свободы в советскую эпоху с ликвидацией свободы передвижения людей. И даже современные условия в большинстве стран не позволяют говорить о достижении того уровня свободы выхода, какой был у кочевников. Хотя в целом современный человек, конечно, гораздо более мобилен, чем оседлый земледелец или горожанин Средневековья.

Лидеры кочевников хорошо понимали, что и их собственная духовная свобода зависит от их кочевого образа жизни. Чингиз-хан завещал своим потомкам не оставлять войлочных стен, чтобы не изменить своё сознание. Чтобы трудности кочевья не воспринимались как наказание, степные народы вводили странные на первый взгляд запреты. Средневековым монголам нельзя было стирать одежду, и вовсе не из-за случайного суеверия, а для того, чтобы они не оказались в зависимости от речных долин и от тех, кто контролирует к ним доступ. Запрет на употребление свинины, унаследованный евреями и арабами от своих кочевых предков, объясняется непригодностью свиней к кочевью в степных условиях. Обнаружив, что племена, взявшиеся за разведение свиней, тут же оседали на месте и скоро оказывались в деспотической зависимости от хозяина земли, кочевники просто сочли этот вид скота загрязняющим душу.

Следует сказать, что требование свободы воли, которое кочевые народы предъявляли к себе, они в той же мере накладывали на любого человека, лишь с некоторым учётом его положения в социальной структуре его общества. Так, всякий свободный мужчина считался не только воином своего народа, но и полноправным участником формирования государственной политики, который имел право голоса по важнейшим вопросам и имел право выхода при несогласии со своей властью. Поэтому в степи в отношении мужчин имело силу понятие коллективной вины, и после военного поражения за чрезвычайное преступление хана все мужчины его рода или орды могли быть казнены как сообщники. Но при этом считалось, что свободная воля женщины по своей природе не может быть направлена на причинение кому-нибудь боли или смерти, так что женщины вообще не рассматривались как члены враждебного племени, и на них не распространялось понятие коллективной вины.

Поскольку свою ответственность понимали все степняки, они быстро откликались на все политические события и бдительно реагировали на нарушения Небесного Закона в своём обществе, чтобы случайно не оказаться подставленными под чужие сабли какой-нибудь персональной подлостью своего хана. Эта жизненная потребность всеобщего участия в политической жизни, в свою очередь, требовала развитой системы оповещения обо всех событиях, и поэтому в степи было почти невозможно сохранить что-либо в секрете.

Требование свободы воли нашло своё отражение и в том, что кочевые скотоводы, если уж они искали себе аналоги в животном мире, предпочитали считать свою психику ближе всего к психике волка. И дело вовсе не в том, что они считали себя злыми или волка —  добрым. Волки были постоянными врагами людей в степи, их конкурентами за высшее место в пищевой цепи. Гораздо больше симпатий у кочевника вызывали его верные псы-волкодавы. Но о самом себе степняк предпочитал думать как о существе с полной свободой воли, подчинённом только Небу, и в этом видел своё сходство именно с волком. В восточнославянских сказках Серый волк тоже выступает обычно союзником положительного персонажа, а вовсе не воплощением зла. Для оседлых же культур это нехарактерно. Скорее наоборот, в Китае хорошего человека могут одобрительно назвать овцой, да и в христианской проповеди добрых людей всё время называют паствой.

В современном обществе практически не бывает того уровня свободы и осведомлённости, какой был у средневековых кочевников. Мы живём в мире политической лжи и голосуем за телевизионных кукол, о которых ничего не знаем лично. Поэтому коллективная вина в современном мире не имеет права на существование. К ней можно будет вернуться только тогда, когда уровень информированности и осмысленности голосования избирателей (то есть — степень их реальной политической свободы) достигнет хотя бы половины осмысленности политических решений рядового монгола XIII века. Сейчас понятие коллективной вины можно применить разве что к Швейцарии — если она вдруг устроит какой-нибудь мерзкий геноцид, её мужчины будут отвечать головой, потому что все они хранят дома штурмовые винтовки, почти каждую неделю голосуют на референдуме, всё знают и полностью свободны. Но как раз поэтому от Швейцарии можно ожидать какой-нибудь мерзости с наименьшей вероятностью на всей этой планете.

Можно предположить, что время от времени в степи тоже появлялись талантливые манипуляторы человеческой личностью и создатели новых религиозных культов. И наверняка они достигали там временного успеха. Но Степь не позволяла закрепить успех временного обмана с помощью захваченных или построенных каменных стен. Там всегда шло голосование поступками физически свободных людей, которые могли передумать и отбыть без предупреждения в неизвестном направлении. В конце концов все эти маги и пророки, подорвав волю и силу своего племени, бежали к осёдлым соседям, которые воспринимали и фиксировали в письменном виде их новую власть, новые способы гаданий и пророчеств, новые формы жертвоприношений и поклонения идолам, порождённые, проверенные и уже отвергнутые Степью как заблуждения.

Долг доверия

Этот долг регулирует взаимоотношения между людьми, и потому его можно назвать внешним по отношению к человеческой личности. В степи всегда действовал строгий закон гостеприимства — если незнакомец пришёл в дом, хотя бы и без приглашения, и при этом не представляет прямой угрозы хозяевам, он должен быть принят самым наилучшим образом. Ради него режут последнего барана, он ест за одним столом с хозяином, который вместе со всей семьёй делает всё в пределах разумного, чтобы угодить гостю. Если хозяина нет дома, его жена обязана принять гостя, и никому в степи не придёт в голову думать о ней по этому поводу что-нибудь двусмысленное. В степном гостеприимстве долг доверия проявляется в чистом виде. Человек, без приглашения явившийся в чей-то дом, тем самым доверил хозяину дома свою безопасность. В условиях степи он проявил доверие даже раньше — когда отправился в длинный путь, возможно, не имея припасов на обратную дорогу. Оставить путника в степи без ночлега и воды иногда равнозначно убийству. Поэтому степной закон гостеприимства не знает дозволенных исключений — его нарушители теряют честь, поскольку не имеют совести.

Разумеется, и гость, явившийся с миром, строго ограничен в своём поведении. Хозяин, принявший незнакомца в дом, тем самым тоже доверил ему свою жизнь и жизнь своих близких. Поэтому гость не имеет права причинить хозяину вред или вести себя грубо и бестактно, демонстрируя свою силу и враждебность. Ведь если бы он пришёл как явный враг, его встретили бы злые собаки и острые стрелы уже в сотнях метров от дома, а хозяева жилья были бы уже на конях и с саблями в руках. Подойдя к жилищу без демонстрации угрозы и избежав тем самым обстрела, гость официально объявил себя возможным другом или хотя бы мирным путником. Переход в иной статус в ходе общения был бы уже тяжким обманом доверившегося, предательством по отношению к хозяину дома.

Доверие всегда взаимно, но при этом оно почти всегда асимметрично. Может быть, бойцы одного отряда доверяют друг другу в точности одно и то же дело — защищать друг другу спину и их общую Родину. Почти во всех остальных случаях  действует сложная система взаимного долга доверия, выработанная опытом и логикой жизни с учётом вероятности будущих событий. Гость и хозяин доверяют друг другу не в одинаковом смысле, и точный смысл их долга  определяется местными нормами. Рядовой солдат и командир доверяют друг другу совершенно разное поведение в бою, хотя и имеют общую цель. Мужчина и женщина ожидают друг от друга взаимно дополняющих вкладов в семью, а вовсе не одного и того же. Родители и дети доверяют друг другу в разном смысле в разные периоды жизни. Определение содержания долга доверия для конкретной ситуации и конкретной культуры — сложная задача, требующая большой работы. Но взрослый человек обычно подготовлен к пониманию этого долга своим воспитанием, и обычно он не нуждается в словесном оформлении причин своего поведения.

Заметим, что асимметрия долга доверия заметно отличает его от древнего «золотого правила нравственности», которое в разных формулировках присутствует в этических системах с античных времён. Вот типичная формулировка этого правила: «Поступайте по отношению к другим так, как Вы хотели бы, чтобы другие поступали по отношению к Вам». Это неплохое правило для дошкольного воспитания детей. В простых случаях симметричного положения людей (в младшем классе школьников или в артели землекопов) золотое правило следует из симметрии ситуации и взаимности долга доверия. И его обычно можно принять как первое грубое приближение, применимое при нехватке знания о ситуации. Но, при всей теоретической красоте симметрии, вовсе не обязательно она имеет место в любом жизненном случае. Вообще говоря, отношения людей несимметричны, потому что люди сами по себе разные, хотят разных вещей, и им нужны разные затраты на одно и то же дело. Например, взаимоотношения полов явно не обладают симметрией, и попытки применить это «золотое» правило в семье приводят к проблемам даже у молодожёнов, не говоря уже о государствах.

Другой особенностью долга доверия является то, что он начинает действовать помимо воли того, кто обязан его выполнять. Если к тебе проявили доверие, тебя тем самым уже обязали более или менее жёстким образом, хотел ты этого или нет. Этим Небесный Закон отличается от требования выполнять договорённости, типичное для западной культуры, поскольку для договора всегда нужно предварительное согласие двух сторон. В частности, европейская культура требует хоть какого-то приглашения в гости, которое и делает европейское гостеприимство исполнением двустороннего договора. Даже похожая на долг доверия нравственная норма Сент-Экзюпери из его трогательной сказки «Маленький Принц» представляет собой на самом деле норму о договоре. Она звучит так: «Мы всегда в ответе за тех, кого приручили». Тут обязательства тоже возникают только вследствие наших действий. Если мы приручили, мы отвечаем, а не приручили — не отвечаем. Степная же норма означает нашу ответственность за всякого, кто без обмана ведёт себя как приручённый.

На войне предложение обмануть доверившегося может применяться как средство разрушения союза врагов, но при этом обещания, данные предателю, принципиально не должны выполняться. Например, когда монголы встретили сильное сопротивление соединённых сил половцев и алан на Севреном Кавказе, они пообещали половцам мир, если те бросят своих союзников-алан на произвол судьбы. При этом монголы использовали аргументы кровной общности, называя половцев единоплеменниками. Половцы ушли, аланы были разбиты и подчинены на обычных условиях вассальной зависимости. А вот те половецкие племена, что бросили соратников в беде, монголы после этого гнали и истребляли, как только могли —  за  обман  доверия алан перед лицом опасности. Монголы фактически мстили половцам за преданных ими алан, тем самым доказывая, что для них долг доверия выше кровного родства, и что родичи-предатели им не нужны. Эта логика осваивалась многими народами с трудом, но после принятия основных принципов она была доступна пониманию, а главное — она соответствовала изначальному велению совести не предавать доверившихся.

Заметим, что строгие обязанности долга доверия, возникающие без явного на них согласия, предъявляют довольно высокие требования либо к природному нравственному чувству, либо к интеллекту человека, а иногда — и к знанию им важных норм поведения. Поэтому в древнерусском языке понятие «вежества» прежде всего относится к способности распознать проявление доверия другого человека и вести себя так, чтобы не оказаться обманщиком этого доверия. Как следует из древнерусских былин, объявление кого-то невежей было равносильно объявлению ему войны, и за этим оскорблением немедленно следовала битва. Дело в том, что невежа (не путать с невеждой) считался врагом Небесного Закона, нарушение которого не может иметь никаких оправданий, кроме самых сложных случаев коллизии его положений. Хамство в гостях, угроза гостю, даже неуважение к приглашению в гости — с этого начинается едва ли не большинство древнерусских былинных сражений не на жизнь, а на смерть.

Обман доверия, повлекший за собой гибель доверившегося, был тяжелейшим преступлением в Степи. Когда оседлые соседи по своему невежеству убивали официальных гостей —  степных послов, кочевники навсегда запоминали город убийц и считали его своим смертельным врагом вплоть до дня отмщения, который рано или поздно приходил. Современная культура также считает убийство послов и парламентёров военным преступлением, но она освоила эту норму на много веков позже Великой Степи. Другое люто ненавидимое в степи преступление — отравление, которое иногда всё же случалось. Отравить может только хозяин стола своего гостя, а отношение к гостю является одним из важнейших эталонов исполнения долга доверия. Чингиз-хан подверг казни всех мужчин монгольского рода татар (не путать с более поздними тюркскими татарами), который считался коллективно виновным в отравлении его отца. Убиты были даже мальчики ростом выше оси колеса, поскольку считалось, что дух предательства проник в них через мужское воспитание. Женщин такая расправа не касалась, и Чингиз-хан женился на двух красавицах-сёстрах из разгромленного вражеского рода, а остальные женщины и дети были разобраны по семьям победителей. Вообще, в рыцарских культурах женщине надо было очень постараться, чтобы быть казнённой. Для этого ей надо было или убить человека, доверившегося ей в доме, или узурпировать власть, начать войну и привести свой народ к полному поражению.

Долг доверия не знает изначального деления людей на своих и чужих. Обычай степного гостеприимства показывает, насколько сильным было его действие в отношении именно чужих. В этом проявляется абсолютный универсализм Небесного Закона, что резко отличает его от древних писаных законов, которые выделяли «своих ближних» в качестве богоизбранного народа. Изоляционизм древнего иудаизма, в котором «ближними» считались только кровные родственники своего племени, был частично скорректирован в его эллинизированной ветви (Христианстве), а потом и в арабизированной (Исламе). Но, сохранив в своём составе Ветхий Завет, все эти ветви сохранили саму идею беспощадного разделения людей, если не по их крови, то —  по их вере. Сравнение проявлений Небесного Закона в кочевой культуре с архаичным источником авраамических религий объясняет, почему Небесный Закон легко объединяет даже разные расы огромного евразийского континента, тогда как иудеи, христиане и мусульмане не могут обойтись без сектантской резни и на маленьком Ближнем Востоке. Кстати, в данной статье всюду, где будут упомянуты древние иудеи, будет подразумеваться именно архаичный народ и его культура, которая связана с современными евреями ровно в той же степени,  в какой она связана с современными христианами и мусульманами.

Заметим, что уже само мирное пребывание человека в среде любого человеческого общества означает высокое доверие к нему со стороны окружающих. Каждый встречный доверяет ему свою жизнь, не принимая мер обороны, необходимых при встрече с природной угрозой такого же масштаба, какой является человек без совести. Эта потенциальная угроза многократно превышает угрозу, исходящую от любого зверя. Однако, в мирное время мы обычно ходим по улицам без страха, и даже не боимся за своих детей. Факт нейтрализации такой большой физической угрозы говорит о  высочайшей степени доверия, которая проявляется к человеку в современном обществе. Находясь на одной улице, мы относимся друг к другу не как взаимно чуждые кочевники на расстоянии полёта стрелы друг от друга, а как кочевники в гостях друг у друга, когда взаимное доверие становится категорическим императивом. Любой обман этого доверия является преступлением, тяжесть которого измеряется опасностью возможных последствий.

Два долга в столкновении: война

В «Сокровенном сказании монголов» есть прямая ссылка на Небесный Закон в сочетании с примером его действия. Когда некоего Таргутая, врага Чингиз-хана, схватили его собственные слуги, которые перешли на сторону Чингиза, они не решились везти своего бывшего хозяина к великому хану на верную смерть. Они пришли к Чингиз-хану с предложением службы, но с пустыми руками, сообщив о своём решении не поднимать руки на своего «природного хана», каковым был для них Таргутай. Ответ Чингиз-хана был таков:  «Раз вы уверяете, что не посмели причинить зла своему хану, то это значит, что вы памятовали о Законе, о Великой Правде, Еке-Торе» (перевод С.А. Козина; «еке» на современном казахском языке значит «отец»). Пришедшие были приняты на службу и стали верными соратниками Чингиза. В «Сказании» описано и несколько противоположных случаев, когда подчинённые врагов Чингиз-хана обрекали своих хозяев на смерть в надежде на благоволение Чингиза. Во всех этих случаях перебежчики были им казнены за предательство по отношению к его смертельным врагам.

Неизвестно, были ли Чингиз-хан совершенно искренним исполнителем Небесного Закона, но от действующего политика искренности и не требуется. Он отлично чувствовал Закон, и при этом понимал, что его власть зависит от того, насколько его поведение отвечает ожиданиям степняков. Так что он должен был исполнять Закон демонстративно. Следовательно, мы можем использовать «Сказание» как один из источников, позволяющих объяснить содержание Небесного Закона на основе демонстрации его действия в поступках Чингиза. В  рассмотренных эпизодах он показал своим сторонникам, что его политика состоит в утверждении неписаного Закона степей, даже если это тактически ему невыгодно. Ведь Чингиз-хан, предъявляя к сторонникам своих врагов требование не отдавать своих лидеров на верную смерть, тем самым  фактически требовал усилить сопротивление против собственной власти! Но история расширения его орды показала, что в конечном счёте именно ему удалось собрать наибольшее число сторонников в условиях степей, где каждый курень имел возможность уйти от плохого хана. Тактические потери тут полностью компенсировались политической выгодой, которая приобреталась за счёт нравственной победы.

Требование не обманывать доверившегося проявляется многократно как в «Сокровенном сказании монголов», так и во множестве других тюркских литературных памятников. Большинство нравственных коллизий в них состоят в столкновении между собой двух Законов Неба, а разрешение этого столкновения в каждом конкретном случае составляет нравственный урок произведения. Иногда этот урок настолько сложен, что современный читатель не может его понять без дополнительных объяснений. Но в рассмотренных выше случаях особой сложности ещё нет, как нет и очень уж сильного столкновения двух законов. Требование свободы воли  побуждало людей выходить из-под власти своего хана в условиях, когда его политика терпела очевидный крах.  Слуга побеждённого имеет право уйти к другому лидеру, спасая свою жизнь и семью. Но при этом у него может появиться дополнительная воля к тому, чтобы напасть на бывшего руководителя ради выгоды перед лицом будущего другого начальника. Однако, существует долг доверия, который воспрещает ему нанесение вреда бывшему хозяину, поскольку тот всё ещё доверяет своим слугам.

Вердикт Чингиз-хана, продиктованный степным Законом Неба, проводил границу между случаем, когда важнее свобода, и случаем, когда важнее доверие. Если лидер уже потерял свою армию и заведомо не способен выстоять в битве, даже его ближайшие сподвижники имеют право его покинуть ради своего спасения, поскольку этот разрыв практически не повлияет на судьбу проигравшего политика, ставшего беглецом. Но схватить его и передать в руки  победителя — это уже означает лишение беглеца шансов на выживание ради какой-то выгоды, не связанной с вопросом собственного выживания бывшего слуги. Можно увидеть, что важность каждого из двух законов при их столкновении соизмеряется с ценностью человеческой жизни, а все иные выгоды и потери в сравнении с ней в расчёт не берутся.  Свобода спасения своей жизни и требование не подвергать доверившегося смертельной угрозе сталкиваются в описанных случаях не между собой, а с требованиями менее категорическими — с карьерными или иными выгодами, которые в современном обществе могут быть выражены в деньгах. Таким образом, рассмотренные случаи не позволяют сравнить важность двух Небесных Законов в равных условиях, но зато дают указание на меру значимости обоих. Этой мерой является человеческая жизнь и степень угрозы этой жизни. Если угроза велика, все иные меры ничтожны.

Сравнить значимость двух Законов в их столкновении между собой можно в ситуации войны. В бою, когда каждая из сторон верит в победу, перед воином  нередко стоит выбор — сохранить свободу спасения своей жизни (долг свободы) или же  —  не обмануть доверие товарищей и командира, жизни которых прямо зависят от этого воина (долг доверия). Здесь оба закона действуют с равным весом, поскольку на обоих чашах весов лежат человеческие жизни. В этой равной ситуации Небесный Закон совершенно однозначно отдаёт преимущество внешнему долгу — если другой человек доверил тебе свою жизнь, ты не можешь предпочесть спасение своей собственной жизни. Это требование жёстко проявлялось в военных обычаях кочевников. Есть сведения, что оно было записано и в Ясе Чингиз-хана, которая требовала казни за неоказание помощи своим соратникам в бою, в том числе — за бегство с поля боя без приказа (общее бегство бывало обычным тактическим приёмом). Однако, поскольку никто не доверял защиту своей жизни женщинам и детям, они должны были не жертововать собою, а спасаться сами. Этой явной зависимостью выводов из Небесного Закона от пола и возраста человека средневековые кочевники отличались от большинства античных народов.

Важность веса, с которым применяется каждое из положений Небесного Закона в конкретной ситуации, хорошо иллюстрируется известным ограничением права выхода, которое действовало у всех кочевых народов, как и у большинства славян в докрепостную эпоху. А именно: право выхода прекращает своё действие во время войны. Ведь если воин оставался в подчинении хана в мирное время,  он тем самым позволял рассчитывать на свою силу в случае войны. А хан доверял жизнь своим воинам, проводя от их имени независимую политику в окружении других племён. Хан избирался Курултаем на всю его жизнь, но жизнь его легко могла сократиться, если он ошибался в расчётах. Каждый воин, оставаясь в его орде, учитывался в подсчёте соотношения сил, и тем самым влиял на принятие важных политических решений, даже если он по каким-то причинам не был вовлечён в их обсуждение. Фактически, до момента объявления войны каждый рядовой воин своим присутствием ежедневно голосовал в поддержку политики своего хана, если не решал в этот день выйти из-под его власти и откочевать куда подальше. И поэтому, как только война начиналась, воин терял право спасать свою жизнь и свою семью самостоятельно, потому что за эту войну он теперь отвечал лично, а в военных условиях вес доверия к этому воину уже переходил границу цены человеческой жизни.

«Сокровенное сказание» даёт иллюстрацию ограничения права выхода. После ссоры Темучина (собственное имя Чингиз-хана) со своим побратимом Джамухой из-за случайной гибели младшего брата последнего, воины того и другого находились в состоянии политической неопределённости, но пока ещё в мире. Одни родовые курени уже присоединились к Темучину, другие ещё не хотели оставить Джамуху. В этот момент Джамуха внезапно объявил войну и направил свою орду на Темучина. Бой не привёл к явному успеху одной из сторон, Темучин занял глухую оборону в ущелье и не собирался атаковать. Джамуха, после нескольких бесплодных нападений, объявил себя победителем и ушёл со своими войсками. В этот момент произошло важное событие: несколько куреней Джамухи ушли от него и присоединились к Темучину.

Почему они не присоединились раньше, до битвы или во время неё? Небесный Закон всё объясняет. До объявления войны эти курени ещё не сделали своего политического выбора. С объявлением войны они сразу потеряли право выбора и были обязаны идти в бой против Темучина, потому что Джамуха был для них доверившейся стороной, а Темучин — нет. При этом необоснованное объявление войны уже изменило их политическое решение, но они были Законом Неба обязаны не менять сторону конфликта во время боя.  И они  перешли на другую сторону только тогда, когда Джамуха объявил свою победу, то есть — окончание войны. С этого момента требование не обмануть доверившегося Джамуху потеряло свой чрезвычайный вес, а свобода воли сразу вывела их из-под власти прежнего хана. Заметим, что ни Темучин, ни его люди не удивились и не возмутились действиями куреней, которые утром убивали их в бою, а к вечеру пришли присоединяться. Кочевникам было ясны эти переключения действия Небесного Закона. А вот современному читателю, пожалуй, понадобится приведённый здесь комментарий, чтобы понять ход событий в этом эпизоде «Сказания».

Два долга во взаимодействии: семья

Выше мы показали, что один из двух долгов Закона Неба не может быть абсолютизирован в ущерб другому. Решение зависит от ситуации, которая и определяет значимость, или вес, каждого из них. Это значит, что формулирование их конкретного действия в виде заповедей, типичных для письменных форм нравственного закона, было бы неверным уже хотя бы потому, что набор заповедей не помогает принять решение в  случае конфликта между ними.

Может показаться, что тут поможет какая-нибудь линейная математическая формула, чтобы вывод из двух законов мог быть получен путём вычисления комбинации двух независимых величин с определёнными весами. Однако, это тоже было бы упрощением, пригодным лишь в условиях чрезвычайной ситуации и для быстро развивающихся событий.  В общем же случае между действием этих законов есть ещё и нелинейная связь, которая почти всегда выходит на первый план в медленных процессах и потому оказывается главной в эволюции личности и в мировой истории. Покажем, что  действие каждого из этих законов прямо зависит от действия другого.

Легко показать, что долг доверия может оказаться невыполним, если не выполняется долг свободы. Нельзя прочно сохранить чьё-то доверие, если в любой момент твоя воля может быть изменена внешним воздействием. Если человек может быть легко изменён обстоятельствами или чужой волей, он является потенциальным изменником, а значит, к нему и не может быть настоящего доверия.  Не обмануть доверия в условиях реальной жизни может только тот, кто имеет свою свободу воли, и это вряд ли требует длинного доказательства.

Сложнее показать связь между двумя долгами в обратном направлении. Она состоит в том, что для реального сохранения свободы воли необходимо, чтобы существовало чьё-то доверие, которое не может быть обмануто. Для сохранения своей свободы воли человеку нужна устойчивость к любым способам обмана и подмены его воли внешними силами. Однако, если вообразить себе такую свободную личность ещё и совершенно без влияния на неё долга доверия, мы увидим, как ни странно, человека вообще без собственной воли. Он будет близок к свободе в физическом смысле этого слова, то есть не будет взаимодействовать с людьми как с моральными сущностями, будет жить в полном нравственном вакууме. Такое психическое заболевание бывает в клинической практике.  В этом случае человек защищён от внешнего влияния, но ему нечего защищать. В лучшем случае он будет оставаться без смысла жизни и в полном бездействии психиатрической клиники, что равносильно небытию. А в худшем — будет отчаянно искать хоть какую-то ценность, ради которой можно было бы жить, и в конце концов найдёт её искусственным и случайным путём — от химического изменения мозга алкоголем и наркотиками до усвоения какого-нибудь учения варварской секты. Иначе говоря, свобода воли, будучи предоставлена только самой себе, неизбежно превращается в полную случайность, и тем самым она уничтожает саму себя. Разве свободен тот, кто ведёт себя, повинуясь малейшим отклонениям от нуля суммы действующих на него внешних сил?

Для того, чтобы свобода воли была осмысленной и устойчивой, она нуждается в ценностях, которые должна защищать. Мы не будем тут обсуждать первичных ценностей еды, тепла и личной безопасности — они нужны любому животному, но их мало человеку. Единственным источником ценностей человеческого уровня является доверие других людей. А изначальное доверие, которое возникает у человека ещё до появления способности мыслить — это доверие к своим родителям или к тем, кто взялся растить и воспитывать его. Оно фактически представляет собой доверие личности к осмысленности своего появления на свет. Изначальное доверие к своим родителям является пределом всякого доверия вообще, никакое иное доверие не может его превысить. Ответное доверие родителей к своему ребёнку, растущее по мере роста его свободы воли, составляет пару изначальному доверию, и вместе они формируют одну из фундаментальных опор человеческого общества. Её можно назвать  вертикальной опорой, связывающей разные поколения.

Горизонтальная опора общества — это взаимное доверие мужчины и женщины, с которого начинается любовь, семья и ребёнок.  Эта опора прямо связывает между собой людей одного поколения разного пола. Оба типа изначальных нравственныех опор формировались одновременно с развитием генетического кода человека в течение миллионов лет, задолго до письменных законов и религиозных канонов. Их простейшие зачатки можно рассмотреть даже в поведении стаи человекообразных обезьян. Природная семья как система взаимоотношений детей с родителями и родителей между собой является для человека естественным явлением, а не искусственным, в отличие от частной собственности и государства, которым  едва исполнилось несколько тысяч лет. Лишь внешние формы семьи были культурно обусловлены в последние тысячелетия, что иногда приводило к противоречиям между ошибочной культурной формой и истинным природным содержанием, то есть — к противоречию между временным человеческим обычаем и вечным Небесным Законом.

Система вертикальных и горизонтальных связей между родителями и детьми составляет основу любого человеческого общества, хотя этот факт и отрицают теоретики индустриализации, поставившие человека на службу машинному производству вещей. Общество, которое осознаёт этот факт, оказывается очень сильно своими внутренними связями, позволяющими последовательно объединить людей в крупные разветвлённые родовые структуры взаимного доверия. В древности распад этих связей происходил только вследствие порабощения — рабы не имели права на естественную семью и поэтому теряли свою фундаментальную систему взаимного доверия, приобретая духовные качества рабочего скота. Господствующий же класс в классовых обществах всегда отличался сильными родовыми связями, типичными для кочевников.

Род и культ предков

В кочевых обществах родовые структуры всегда были очень прочны и  имели большую глубину по счёту поколений. Дело в том, что они позволяли создавать армии, связанные изначальным взаимным доверием, обусловленным родством. Чем более разветвлённая родовая система принималась в расчёт, тем крупнее получалась армия сородичей, и тем менее вероятными были их междоусобные военные стычки. Таким образом, вертикальные родственные связи с давно умершими предками позволяли выстроить широкие непрямые горизонтальные связи между двоюродными братьями. Однако, полный учёт родства по мужской и женской линиям имеет практическое ограничение, связанное с быстрым ростом числа предков при увеличении числа поколений. Можно запомнить семь прямых предков-мужчин или прямых предков-женщин, но всего предков обоего пола до седьмого поколения у каждого из нас уже 254, и запомнить их имена без компьютера трудно. Поскольку главную пользу от размеров структуры получало военное дело мужчин, вполне естественно, что глубокий учёт родовых структур основан именно на мужской линии. По линии отцов наследовалось изначальное доверие воинов, полагающихся друг на друга в бою. Это наследование предопределяло, кто обязан сражаться на чьей стороне, чтобы не совершить тяжкого обмана доверия — измены Отечеству, то есть всем духам своих праотцев.

Предков помнили по именам, а имена храбрейших богатырей прошлого звучали в качестве боевого клича рода. Если же собиралась многоплеменная орда, её общим боевым кличем был возглас «Аруах!». Это слово соответствует обобщённому понятию духа предков. Этот клич звучал над ордой Батыя, и впоследствии его приняла русская армия в виде возгласа «Ура!». А затем его заимствовала и вся Европа до самой Англии.

Военная необходимость родовой системы доверия объясняет  наличие культа духов предков у всех народов, исповедовавших степное тенгрианство. Естественная вера в Небо и Землю могла дополняться ещё и местными второстепенными суевериями, которые были в ведении шаманов. Но культ предков — это не случайное добавление к Законам Неба, а прямое и неизбежное их следствие в условиях войны. Как было показано выше, стойкое сохранение свободы воли требует обязательного источника доверия, которое надо защищать от внешних угроз. Такой источник почти всегда предоставлен человеку в виде его родственных связей. Причём вертикальные связи хотя бы по одной прямой линии, учитывающие много поколений, позволяют включить в систему доверия множество людей при совсем небольших затратах на защиту от внедрения самозванцев — возможных внутренних врагов и шпионов. Для такой защиты надо было помнить достаточное число предков по мужской линии и знать достаточно свежие новости о жизни своего рода. В дружеской беседе об общей родне самозванцы быстро выявлялись, поэтому политические смуты с их участием были в степи невозможны.

Такая стратегически важная память о предках должна была оформиться в культ предков, которые у кочевников считались живущими в своих потомках. Этот культ не нуждается в особой мистике, и на практике не противоречит вполне логичному представлению о наследовании духовной воинской культуры по мужской линии. В каждом мужчине живут его великие праотцы-воины, причём — не столько в виде доли генетического кода, который разбавляется вдвое в каждом поколении, сколько в виде комплекса духовных качеств — того мужества, которое может передаваться через поколения от наиболее выдающихся отцов и дедов, накапливая в себе их лучшие достоинства. Разумеется, этот комплекс гораздо лучше передаётся, если наследник знает о его существовании и помогает подсознательному наследованию ещё и целенаправленным интересом к  достоинствам предков.

Таким образом, культ предков обеспечивал стойкость свободы воли степняков, способных благодаря нему противостоять попыткам духовного порабощения со стороны оседлых соседей с их письменной культурой и профессиональными кастами манипуляторов человеческим сознанием. Кочевники Евразии не только духовно противостояли Китаю, Ирану и Риму с их колоссальным перевесом материальных и человеческих сил. Степняки  регулярно навязывали этим духовно-бюрократическим колоссам свои правящие династии, свою волю и свои ценности, давая начало  новым этапам развития застоявшихся цивилизаций.

Культ предков был для кочевников единственным способом защитить свои Законы Неба в интеллектуально развитом и психически агрессивном окружении империй, которые пытались подчинить их сознание, как это делает с нами современная индустрия промывания мозгов в интересах чужих торговцев и ради целей чуждых вождей. Враждебность идеологического вторжения распознавалась кочевником безо всякого разбора идеологических хитросплетений — по первой же попытке побудить его к предательству своих родных через отказ от уважения к духам своих дедов и праотцев, то есть — к измене своему Отечеству. А распознанный враг уже бессилен морально и наполовину бессилен физически.

Культ предков и рода является естественным следствием Законов Неба, но это вовсе не самостоятельный Закон. Его понимание и применение в Степи обладало необходимой гибкостью и предусматривало множество необходимых исключений, потому что тут Род — это хотя и основной способ исполнения Небесного Закона, но это всего лишь способ, а не сам Закон. И потому он имеет свои пределы значимости и свою область применимости. Например, вопреки буквальной биологии, в степную родовую структуру мужчина мог быть принят с почётом через обряд братания или через усыновление. Так, Александр Невский стал законным чингизидом после братания с сыном Батыя Сартаком. Без почёта в состав рода принималось потомство бывших пленников, которые заслужили доверие. Их тоже усыновляли хотя бы в устной памяти рода, которая была намного мудрее буквальной документальности. В род принимали захваченных детей убитых врагов, тоже через усыновление.

Степной род был прежде всего духовной структурой, которая основывалась на генетической связи как на устойчивом основании, но при этом проявляла большую гибкость и универсализм в интересах своего расширения. Основанием для принятия в род было действие Закона Доверия, а не генетический код как таковой. Существовала и достаточная гибкость соединения родовых структур в орды — союзы типа конфедераций. И оседлые древние государства Евразии в большинстве своём формировались на основе какой-нибудь степной орды, которая в очередной раз приносила с собой в леса, горы и речные долины уже готовую политическую структуру.

Изоляция рода

Абсолютизация ценностей биологического рода стала главным заблуждением Ветхого Завета, сохранённым книжным иудаизмом через тысячелетия и внедрённым в неявном виде в Христианство и Ислам. Это произошло, несмотря на сильные элементы универсализма, принесённые с этими обновлениями. Кроме того, дополнительным источником идеи изоляции рода в Европе послужила отсталая культура нордического язычества, создавшая древнегерманские саги. Они записаны, например, в сборниках «Старшая Эдда» и «младшая Эдда», которые были обязательны к изучению для членов СС.  Культурная ошибка изоляции рода наихудшим образом проявила себя в военно-политических катастрофах Европы прошлого века, и уже сработала во многих преступлениях века нынешнего.

Чтобы перевести понятие биологического рода из высокой, но всё же чем-то обусловленной ценности в ценность абсолютную и безусловную, надо выстроить для этого рода искусственные границы, сделать его совершенно изолированным от других людей. Некоторые архаичные народы, включая древних японцев, тамилов, древних иудеев и часть папуасов, пошли именно этим путём, жёстко запретив браки с иноплеменниками всей властью своей религиозной морали. Система исключительно внутриродовых браков называется эндогамной, а утверждающие эту систему религиозные культы называются генотеистическими. Такие религии отличаются тем, что они предназначены исключительно для  соответствующих «богоизбранных» народов, и потому даже не пытаются распространить своё влияние за пределы соответствующего рода.

С точки зрения биологии, изолированный человеческий род пытается искусственно выделить себя в отдельный биологический вид, не имеющий общего потомства с другими конкурирующими видами. Как следствие, война между изолированными родами — это животная борьба за существование, это война без правил, в которой враги не считаются людьми и подлежат полному истреблению вместе с их женщинами и детьми. Обычные ближневосточные и европейские войны были именно такими вплоть до самой эпохи вразумления Рима гуннами.

Впрочем, предельная форма замкнутого рода была выработана ещё в Древнем Египте, где фараоны и начальники помельче женились сразу на всех своих сёстрах, а заодно и на своей матери после смерти отца. Это было нужно, чтобы сохранить в семье и духовно-политическую власть, передаваемую по мужской линии наследования, и земельную собственность, наследуемую женщинами. Таким образом, семьи древнеегипетской элиты были генетически замкнутыми общинами. Будущее каждой семьи не было прямо связано с будущим других семей, так как у них не могло быть общих потомков. Разумеется, эти семьи не могли доверять друг другу. Соединить их в единое общество можно было только с помощью деспотии царствующего рода. А поскольку жизненная необходимость доступа к орошаемой земле исключала свободу выхода для египтян, полная деспотия была у них возможна. И она воспроизводилась во множестве фараонских династий, хотя многие такие династии и насаждались степными пришельцами. Эта система долго сохранялась из-за отсутствия конкуренции — Древний Египет был защищён от нравственно более развитых степных народов морями и пустынями, и поэтому он тысячи лет хранил свою изолированную веру, как мумию в саркофаге.

Для замкнутого рода наличие у человека двух полов — досадное усложнение механизма наследования по прямой мужской линии, в рамках которого Авраам родил Исаака, а Исаак родил Иакова. Женщина для замкнутого патриархального рода — это просто средство воспроизводства мужчин, что-то вроде цветочного горшка для выращивания драгоценного родового семени. Разумеется, в случае чужого семени горшок с сорняком уже не нужен. Древние культуры с замкнутым родом были абсолютно беспощадны к женской измене при гораздо более мягком отношении  к подобным шалостям со стороны мужчин. Это было следствием абсолютизации генетического наследования. Ведь если женщина богоизбранного народа родит ребёнка не от мужа, это может оказаться ребёнок даже и вовсе не из богоизбранного рода, то есть  — чужак и враг, на которого будут потрачены ограниченные ресурсы племени. Мысль о возможности выращивания чужекровного ребёнка доводила обманутых мужей генотеистических культур до религиозного умоисступления. Древнеиудейская культура сформировала варварский обычай забивать насмерть камнями женщину (и только женщину) за прелюбодеяние. Впоследствии как христианское, так и исламское ответвления древнего иудаизма сохранили в разной степени несправедливое отношение к женщине как культурный реликт.

Архаичные культуры решали задачу изоляции рода и другими странными способами. Например — путём физического уродования своих женщин, чтобы сделать их отвратительными для мужчин из других племён, но при этом —  привычными и престижными для своих. Эти изолирующие обычаи можно до сих пор наблюдать в Африке. Если вы видите женщину с дикими шрамами, с огромной дырой в нижней губе, или с заточенными на конус зубами, или с растянутой по-жирафьи шеей, можно быть уверенным — её племя исповедует генотеистическую веру и считает себя богоизбранным народом. В евразийской степи последние опыты по деформации черепов с такой же целью закончились к первому тысячелетию до нашей эры. А вот китайцы плющили своим женщинам ноги чуть ли не до XVIII века.

Биологическим аналогом изолированного человеческого рода является бесполое размножение, присущее бактериям и некоторым морским червям. Эти животные просто копируют себя в следующих поколениях и меняются только путём редких мутаций. Их эволюция идёт намного медленнее, чем у двуполых видов, потому что все потомки однополой особи располагают только одним комплектом генетической информации, который проверяется на успешность лишь как целое, без попыток испытать разные варианты комбинаций в рамках одного вида. Почему такое развитие идёт замедленно, станет ясно, если понять ещё одну аналогию. Изолированный род и однополый вид напоминают изолированную сектантскую религиозную доктрину, которая не воспринимает от других сект никакой новой информации. Секты побеждают друг друга не за счёт объединения удачных идей разного происхождения, а только за счёт истребления оппонентов и запрещения их идей.

Род и женщина в Степи

Духовная культура человека эволюционирует подобно генетическому коду. И один из способов затормозить её развитие состоит в самоизоляции родовой структуры, включая генетическую изоляцию и генотеистическую идеологию. Но в Великой Степи этот тупиковый путь был сильно затруднён из-за открытости пространства. Изолированный род сразу оказывался окружён беспощадными врагами, которые могли объединиться против него с искренним возмущением, тогда как сам этот род, возомнивший себя лучше других, мог создать только временную коалицию с отдельными соседями на основе принуждения или обмана. В степи не было ни крепостей, ни горных перевалов, ни островов, ни джунглей. Поэтому замкнутый род, простодушно объявивший себя врагом всего остального человечества, здесь не имел шанса отсидеться в обороне. Да и в двадцатом веке попытка создать германский богоизбранный народ потерпела провал именно на оперативном просторе евразийских степей.

Великая Степь в жестоком многовековом отборе принудила кочевой род стать открытым и создать наилучшую духовную среду для генетической эволюции человека и для реализации его врождённого Закона Неба. Так она создала высокую рыцарскую любовь. Изначальный Закон не знает исключений по признаку пола, веры, расы или языка. Женщина в степи полностью доверяет мужчине свою безопасность от внешних угроз и от нехватки ресурсов. Тем самым она силой Закона Неба обязывает его обеспечить её выживание. А мужчина полностью доверяет женщине свою безопасность в доме, принимая из её рук пищу и засыпая в её присутствии. Тем самым он силой Закона Неба обязывает её не причинять ему вреда. Кроме того, они доверяют друг другу жизнь своих общих детей. Этот код доверия врезан в нормальный генотип обоих полов человека со времён докультурной первобытности.

Тем не менее, архаичные нравственно заблуждающиеся культуры ухитрялись создавать самые уродливые формы взаимоотношений полов, от вовлечения женщины в войну и в гладиаторские бои до её ритуального убийства после смерти мужа. Все эти извращения, преступные перед Законом Неба, были сначала преодолены и большей частью истреблены именно в степной культуре Великой Степи. Новая нравственная эра дошла до Европы в эпоху Переселения народов, когда степные носители природной человечности пришли с востока и вразумили зашедшую в тупик культуру Рима. Это не значит, что архаичная дикость исчезла сразу и повсюду. Даже в степи ещё долго оставались племена, враждебные Закону Неба. Например, ещё в курганах хазарской эпохи вместе с   захоронениями тюркютов, уже не содержащих никаких признаков человеческих жертвоприношений, есть и могилы архаического народа теле, в которых каждому погибшему воину положено по убитой женщине.  Но к XIII веку, когда было записано «Сокровенное сказание монголов», такого рода варвары уже практически исчезли.

Для кочевой культуры эпохи Чингиз-хана женщина — это совершенно полноправный человек, отношения с которым определяются только личным уровнем доверия. Кочевой род подчиняется закону экзогамии,  который требует от мужчин искать жён достаточно дальнего родства, обычно — с различием  как минимум семи поколений по отцовской линии. Оседлые народы не могли накладывать на себя столь сильное требование, ограничиваясь запретом браков с родством в одном-двух поколениях, иначе им пришлось бы искать невест за тридевять земель и переходить на кочевой образ жизни. Кочевые рыцари приалтайских степей первыми научились рыскать по дальним странам и любить, завоёвывать, похищать женщин другой расы, с чужим языком и верой, если только они пробуждали в кочевнике природный импульс доверия и любви.  В этих условиях отношения полов должны быть очищены от слишком специфических и слишком изолирующих обычаев и нравов, не позволяющих понять друг друга. Только врождённое доверие, только взгляд, движение, голос — всё то, на чём стоит природа человека. Древние степные курганы рассказывают о рождении этой эпохи нового всечеловеческого доверия своими черепами разных рас — европеоидной и монголоидной, в северном и южном варианте каждая.

Женщины в степи были иностранками и гостьями в роду своего мужа. Но, как и положено по степному Закону Неба, они были дорогими гостьями, которые становились безупречными матерями нового поколения и полноправными хозяйками своего подвижного дома. Женщины из иного рода укрепляли военные союзы кочевников, и позже эта традиция династических браков пришла в Европу. Иногда женщина из вражеского рода бывала похищена или взята в плен, но всё равно с ней в конце концов мирились и договаривались на равных. Ведь кочевник не мог доверить обиженной и ожесточённой жене свой дом и своих детей, а юрту нельзя разделить стеной на мужскую и женскую половины. Не мог он и сам постоянно контролировать своё хозяйство из-за участия в походах.

В составе кочевого рода женщина была полномочным послом всего человечества, требуя и достигая очеловечивания этого рода и его очистки от архаических дикостей.  В итоге степные женщины размыкали мужскую военную родовую структуру, не давали ей изолироваться и объявить самоубийственную войну всему миру. Женщины обеспечивали универсализм родовой структуры кочевников, её медленное гибкое взаимодействие со всем внешним миром, тогда как мужчины составляли жёсткий каркас своего патриархального рода, позволяющий держать внезапные удары судьбы. Таков был половой диморфизм рыцарской нравственной системы, которая в своей идеальной форме вполне отвечает природному Небесному Закону.

Тип семьи кочевого рода полностью определялся долгом доверия и военно-экономическими условиями борьбы за существование. Поскольку мужчины в кочевой степи принимали основные опасности на себя, они погибали значительно быстрее женщин. Долгом оставшихся в живых мужчин было обеспечить выживание вдов и их детей, в том числе — женщин и детей побеждённого в войне племени врагов. Бросить их в степи на произвол судьбы было равносильно убийству, чего не допускал универсальный долг доверия между полами и поколениями. Единственным способом спасти их в условиях кочевого общества было их распределение по семьям выживших воинов. Малолетние сироты становились приёмными детьми, пожилые женщины принимались в семьи в качестве служанок, а молодые вдовы становились вторыми или третьими жёнами. Всё это предопределило доминирование в степи полигамного брака, допускающего несколько жён в одной семье.

Может быть, долг доверия сам по себе и не требовал непременного превращения каждой вдовы в чью-то жену. Может быть, когда-то первые жёны были и не очень довольны необходимостью делиться вниманием своих мужей. Но род, который поступал именно таким образом, получал значительно больше верных воинов в следующем поколении. Следовательно, он становился сильнее конкурирующего рода с моногамным браком, который расходовал ресурсы на спасение чужих женщин и не получал от них дополнительных сыновей. Дополнительный скот можно было угнать, дополнительные пастбища — отвоевать, но без дополнительных воинов в степи нельзя было достичь усиления рода. Так, после гибели Есугей-багатура, отца Чингиз-хана, его осиротевшая семья была преступно брошена сородичами без помощи и очень бедствовала. Но бывшие жёны Есугея держались вместе, изо всех сил стараясь вырастить и сплотить своих сыновей в крепкую боевую единицу, с которой и началось создание Орды, охватившей полмира.

Такой тип брака долго сохранялся в кочевых по происхождению рыцарских династиях средневековой Европы. Чтобы в этом убедиться, достаточно поинтересоваться составом семьи Карла Великого или святого князя Владимира. Моногамный же брак исторически сложился в перенаселённых обществах — в Индии, Риме и Японии, где пищевые ресурсы были ограничены не численностью воинов, а неизменной общей площадью плодородной земли. Здесь важнее было ограничить рост населения, чем увеличить число боеспособных мужчин. Даже в Новое время это приводило и к таким жутким мерам, как сожжение вдов в Индии и убийство новорождённых девочек в Японии. В целом, нельзя считать какой-то исторически сложившийся тип брака более или менее нравственным в сравнении с любым другим без изучения всех  причин его появления.

Заметим, что в степи добыча какой-то части жён через похищение и плен вовсе не означала специфического унижения именно для женщин. Мужчин-пленников кочевые рода тоже забирали в домашнее рабство, а потом часто ухитрялись полностью перевербовать их на свою сторону и забыть, откуда они взялись. Так делали ещё гунны в Европе, на их стороне воевали бывшие римляне, получая права новых сородичей и обретая в кочевье свою новую семью. В европейских средневековых легендах странствующие рыцари точно так же принимали к себе на службу сбитых с коня бывших врагов, а также забирали себе в жёны вдов врагов погибших. В европейской рыцарской духовной культуре прослеживается полная преемственность с кочевыми культурами Великой Степи и наблюдается полный разрыв с культурой древнеримской элиты. Конечно, церковная историография потом всё переврала, пользуясь монополией своей письменности. Но Европа никогда не сможет по-настоящему понять своих рыцарей, а Россия — своих былинных богатырей и летописных князей, если они не займутся глубоким изучением кочевого источника своих культур.

Отдельного упоминания заслуживает проблема вовлечения женщины в войну. Чистая рыцарская культура степного Средневековья полностью запрещала такую аномалию. От античных амазонок к тому времени ничего не осталось, они давно проиграли свою битву за степь, если вообще существовали. В рамках рыцарской культуры нельзя быть одновременно прекрасной дамой и славным воином, даже если для этого нет физических препятствий. Дело в том, что такое совмещение неизбежно влечёт за собой преступление против долга доверия и уничтожает ключевую роль женщины в соединении враждующих родов. Если женщина воюет на стороне возлюбленного, она может быть вынуждена воевать против отца и брата, что является обманом изначального доверия родных. Этот случай рассмотрен в казахском эпосе «Кобланды батыр», в сюжетной линии  отношений батыра с девицей по имени Карлыга. Если же она воюет с оружием в руках за род отца, она нарушает закон всеобщего доверия мужчин к женщинам — это случай библейской Юдифи. Следствием такого женского героизма  должна быть генетическая изоляция её рода и восстановление архаичного правила истреблении женщин и детей побеждённого племени, вполне обычного у древних римлян и древних иудеев.

У культур, основанных на изолированном кровном родстве, в мифических героинях часто оказываются женщины вроде древнеиудейской Юдифи или древнегерманской Гудрун, которые выходят замуж за иноплеменного врага и потом убивают его, воспользовавшись природным доверием мужчины к своей жене. Женщине, которая своими руками убивала людей чужого рода, никто не доверит своих детей, кроме её же родичей. Ведь мифическая Гудрун, например, даже собственных детей, рождённых от Атиллы, зарезала на жаркое, чтобы угостить его, прежде чем приказать своим воинам его убить. История явно фантастическая, но ведь кто-то же захотел её сочинить именно в таком виде, и тем самым выразить своё требование к женщинам своего рода и своё предупреждение иноплеменникам.

Отступления от рыцарского отношения к женщине в степи иногда возникали и в смешанных культурах на границе кочевого и оседлого образа жизни. Так, полукочевые тюрки, находящиеся под сильным китайским влиянием, могли истреблять женщин и детей врага. Если верить Гоголю, на границе с католической Европой полукочевые запорожские казаки в крайнем ожесточении могли убивать польских женщин и детей. К сожалению, высокая духовная культура бывает неустойчива, когда контактирует с более жестокой цивилизацией, поскольку правила войны определяет подлейший.

Западноевропейское рыцарство к XIII веку полностью утратило свою духовную  культуру. Сначала рыцари потеряли свободу воли и пошли в безумные крестовые походы, как малые дети. Потом европейских женщин  стали массово сжигать на кострах по обвинению в колдовстве, а рыцари не восстали и не отрубили папе Римскому голову. А ведь уже за века до этого русские князья, ещё сохранявшие рыцарскую кочевую культуру, сурово зачистили свои земли от всяких волхвов, обвинявших женщин в колдовстве, о чём осталось много летописных свидетельств. Таким образом, западных рыцарей  в эпоху позднего Средневековье  уже просто не было, остались только их духовно выродившиеся потомки, отдавшие свою свободу воли и предавшие природное доверие женщин. С тех пор на континенте остались, если не считать Дон Кихота, только рыцари тюрко-монгольских орд, казачьих кошей и славянских княжеств, которые вместе и сдержали натиск западных псевдорыцарских орденов. Все рыцарские звания, дарованные с позднего Средневековья на Западе, следуют ложной традиции и не заслуживают уважения, поскольку они уже не связаны с исконной духовной культурой степных всадников.

Кстати, и западный обряд посвящения в рыцари — в унизительной позе на коленях, с мечом, приставленным к шее — это очевидная имитация взятия в плен, через который проходили все западные европейцы, прежде чем быть принятыми в какую-нибудь орду кочевых пришельцев после падения Рима. Истинный обряд посвящения когда-то был у кельто-сарматских рыцарей короля Артура, и он отчасти совпадает с обрядом инициации сыновей славянских князей, бояр и казаков, а также — мальчиков тюркских и монгольских кочевников. Это не что иное, как обряд первого пострижения и усаживания на коня. Правда, в кельтских мифах упомянуто только символическое пострижение королём уже взрослого юноши. Но там точно нет никаких унижений, ведь природным рыцарям незачем становиться на колени. А вот коротко стричься в походных условиях очень даже желательно, что известно и всем современным армиям.

Великая Степь породила открытый кочевой род и экзогамный патриархальный брак, который является историческим источником рыцарского отношения к женщине. Если современные  девушки всё ещё мечтают о рыцаре на белом коне, они должны знать, где находится его изначальная вечная родина, и откуда началось распространение рыцарской культуры, основанной на прямом применении Небесного Закона евразийских кочевников.

Можно заметить, что Небесный Закон, несмотря на полный универсализм его исходных формулировок, приводит к важным различиям нравственных выводов для женщин и мужчин в их отношении к войне и насилию, следуя генетически предопределённому различию характера доверия, которое они друг к другу испытывают. Здесь проявляется гибкость и сложность Небесного Закона,  а также отличие его выводов от той профанации универсализма, которую можно наблюдать в попытках наивной симметризации половых ролей в современном обществе.

Ветхий Завет и Небесный Закон

Между созданием античного Ветхого Завета и установлением в степи средневековых норм Небесного Закона прошли тысячи лет, так что средневековая этика наверняка учла опыт древнего источника. Однако, Ветхий Завет, благодаря своей фиксации в письменной форме, до сих пор влияет на поведение людей как цельный догматический комплекс, несмотря на свою архаичность. Этические системы Ветхого Завета, реализованные в современных Иудаизме, Христианстве и Исламе, пока что доминируют на планете. Их только начинают теснить конфуцианский Китай и буддистская Индия. Даже марксизм советского образца как этическое учение представлял собой своеобразную христианскую секту, и поэтому неявно нёс в себе код древнеиудейской веры.  Так что будет полезно показать, в какой мере Небесный Закон воспроизводит древнейшие ветхозаветные нравственные нормы.

Вот основной смысл десяти заповедей Ветхого Завета: «не имей других богов», «не делай себе кумира», «не произноси имя Бога напрасно», «не работай в субботу», «почитай родителей», «не совершай убийств», «не прелюбодействуй», «не кради», «не лжесвидетельствуй», «не желай чужого имущества и чужой жены». Это уже значительно короче списка из древнеегипетской «Книги Мёртвых», в которой упомянуто более 50 разнообразных норм. Теперь мы покажем, что все ветхозаветные заповеди следуют всего из двух положений Небесного Закона, когда они верны, и что они неверны тогда, когда они не следуют из него.

Первые три заповеди можно считать попыткой частично сохранить свободу воли человека, хотя и не вполне удачной. Наличие множества богов позволяет расплодиться множеству жрецов, каждый из которых посягает на свободу воли человека. Запрет на сотворение кумиров наверняка был общим  запретом на внешнее оформление культа в любом виде, потому что жрецы даже единственного Бога тоже посягают на свободу воли человека. Христианство запрет на изображения игнорирует, тогда как Иудаизм и Ислам запрещают рисовать богов и людей. Но на самом деле запрет кумиров игнорируют почти все ветви и секты ветхозаветной традиции, превращая в кумира то ковчег с текстом, то саму книгу, то какое-нибудь особое место или храм. То же самое можно сказать и о запрете произносить имя Бога напрасно — все священники  только этим и занимаются по долгу своей службы.

Небесный Закон воспроизводит первые три заповеди самым прямым путём — он требует от человека свободы воли, чтобы слушать свою совесть без внешних влияний. Тенгрианство не имело своих жрецов и священных книг. Однако, в «Сокровенном сказании» описано, как Чингиз-хан попробовал поручить отправление культа Тенгри особому жрецу, присвоив ему звание Тюб-Тенгри («высший по делам Тенгри»). Вскоре этот Тюб-Тенгри овладел волей Чингиз-хана, воспользовавшись страхами любого владыки перед дворцовыми заговорами. Он предсказал ему от имени Неба, что титул хана вскоре получит его брат, которого Чингиз-хан тут же поехал арестовывать и допрашивать. Его замутнённое сознание привела в норму их мать, когда примчалась к месту допроса, обнажила груди и напомнила, что они с братом вместе сосали её молоко. Эффектный удар по психике вернул Чингиз-хану его волю. Женщина победила жреца, опираясь на изначальное доверие, которое есть у человека к своим родителям и братьям. А предатель Тюб-Тенгри был отправлен с заслуженным повышением прямо на небо. С тех пор чингизиды порою спрашивали слишком настырных проповедников: «Кто ты такой, чтобы говорить со мной от имени Бога?». В этом вопросе выражалось, по существу, их требование соблюдать третью ветхозаветную заповедь и не произносить имени Бога напрасно.

Требование не работать в субботу никак не вытекает из Небесного Закона. Оно было добавлено раввинами самостоятельно, чтобы дать людям общий день для религиозных обрядов и обеспечить регулярность своих меропиятий. Это подтверждается тем фактом, что христиане сдвинули свой нерабочий день на воскресенье, а мусульмане — на пятницу. Наука пока не обнаружила никакого вреда от работы в любой из этих дней. Тем не менее, общество в целом движется в сторону сокращения трудовой нагрузки, что уже позволило удовлетворить как иудеев, так и христиан. На очереди мусульманская пятница, игнорирование которой уже неполиткорректно в мультикультурном обществе.

Заповедь «почитай родителей» следует из долга доверия в большинстве случаев, поскольку родители от природы желают только добра своему ребёнку и доверяют ему, когда он вырастает. Как уже было сказано, взаимное доверие детей и родителей является самым сильным, на которое человек может рассчитывать в своей жизни, поэтому данная заповедь действительно очень важна. Но и она не абсолютна. Если родители предали и бросили своего ребёнка, они уже не имеют оснований ему доверять и считать его своим. В такой ситуации долг доверия  молчит, и ребёнок имеет право самостоятельно принимать решения. Средневековые дети Западной Европы, брошенные в лесу, или средневековые девочки Японии, проданные в публичные дома, уже ничем не были обязаны своим родителям. То же самое относится и к современным брошенным детям.

Заповедь «не совершай убийств» у древних иудеев касалась только незаконного лишения жизни «ближнего», то есть соплеменника (об идеальной христианской интерпретации будет сказано ниже). Убийство же инородного врага любым способом и при любых обстоятельствах вместе со всеми его женщинами и детьми было безусловной ветхозаветной доблестью. После падения Иерихона, согласно Библии, «…всё, что в городе, и мужей, и жён, и молодых, и старых, и волов, и овец, и ослов, всё истребили мечом». Придти к враждебному царю в гости или даже выйти за него замуж (для женщины),  а потом убить его, воспользовавшись его доверием — типичный мифический подвиг древних иудеев. Помимо убийства всех людей враждебного племени, Ветхий Завет считал законным ещё и лишение жизни сородича ради принесения жертвы Богу. Он просто не называл это деяние убийством. Помимо прерванного жертвоприношения своего сына Авраамом, в Ветхом Завете сообщается и о реальном принесении в жертву своей единственной дочери неким военным лидером Иеффаем.

Как мы знаем, Небесный Закон считает убийство доверившегося тягчайшим преступлением. Поскольку соплеменники доверяют друг другу, для них данная заповедь в ветхозаветной интерпретации (не убивать своих) в целом подтверждается. Однако, Небесный Закон защищает не только сородича, а вообще всякого доверившегося, то есть любого, кто не проявил враждебности и пришёл с миром. Поэтому он действует шире, чем Ветхий Завет — он строго запрещает убийство гостя и убийство в гостях, то есть и в ситуации общения с мирными иноплеменниками, и в ходе переговоров с врагами. Разумеется, никаких человеческих жертвоприношений Небесный Закон не допускает, поскольку каждый человек в обществе доверяет свою жизнь окружающим, и находится поэтому под защитой каждого из них.

Закон Неба значительно шире защищает человеческую жизнь, чем ветхозаветная заповедь, вся хитрость которой скрыта в специфическом определении понятия убийства.  Впрочем, больше известна христианская формулировка этой заповеди «не убий», интерпретируемая в духе нравственного абсолютизма на основе Нового Завета: «если тебя ударили по левой щеке, подставь правую». Превзойти такую формулировку в теоретическом гуманизме нереально. Однако, из-за своего абсолютизма она просто не действует в реальном мире, поскольку запрещает оборону даже в случае крайней необходимости. Если бы её выполняли буквально, один преступник мог бы вырезать целый народ, подставляющий ему всё, что враг пожелает. Эта христианская формулировка обвиняла одинаково правых и виноватых, и тем самым в реальности снимала всякую  ответственность за убийство. Если нападающий разбойник и обороняющийся крестьянин равно грешны, то лучше уж стать разбойником, а потом просто замолить грехи.

Небесный Закон приводит к совсем иным выводам по вопросу о необходимой обороне. Он снимает с человека всякую обязанность заботиться о безопасности того, кто пришёл с угрозой человеческой жизни, поскольку тем самым пришелец уничтожил всё доверие к себе. Более того, на каждого мужчину Закон накладывает обязанность не щадя своей жизни защищать от врага всех тех, кто доверил ему свою безопасность — то есть женщин, детей, слабых и безоружных, своих боевых товарищей и своих военных начальников. А ещё — казнить всякого мужчину, предавшего доверие боевых товарищей. Так что, если кто с мечом к нам пришёл, тому точно мало не покажется.

Однако, Небесный Закон не требует ничего подобного от женщин и детей — никто не вправе доверять им свою безопасность от внешней угрозы, тем самым обязывая их жертвовать собой. Женщина имеет право без колебаний спасать свою жизнь и жизнь своих детей, пользуясь защитой жертвующих собою мужчин, иначе в их  героизме нет никакого смысла. Если женщина берёт в руки оружие без непосредственной необходимости защищать себя или ребёнка, она делает это не по священной обязанности, а по своей свободной воле, и поэтому убитые ею навсегда остаются на её совести. Так что любые женские, как и детские, вооружённые формирования и вооружённые женские должности стоят вне Небесного Закона. Это касается не только современных заминированных самоубийц и снайперш воюющих сторон, но и всех вооружённых героинь Великой Отечественной войны, заодно со всеми пионерами-героями, которых Небо признаёт лишь моральными жертвами сталинского обмана и произвола.

Кроме того, долг доверия требует строго соблюдать военные перемирия и не наносить вреда послам и мирному населению. Он же запрещает послам стрелять во врага. Таким образом, Небесный Закон, обязывая  мужчин храбро сражаться, одновременно защищает и выводит из войны основную часть населения и даёт сторонам шансы договориться о мире. Все эти нормы кажутся почти современными, но нельзя забывать, что они действовали у передовых племён кочевников уже тогда, когда война в Европе подчинялась античным правилам физического взаимоистребления народов.

Заповедь «не прелюбодействуй» для своего понимания тоже требует знания древнеиудейской культуры. Для мужчины она означает только, что он не должен домогаться чужой жены, чтобы не посягать на права её мужа. У древних иудеев была патриархальная полигамия, и женатый мужчина мог искать себе во вторые жёны свободную от брака женщину, если мог её прокормить.  А вдову своего умершего брата он просто обязан был взять в жёны, чтобы обеспечить её жизнь (так называемый левиратный брак). За совращение чужой жены от мужчины могли потребовать материального возмещения ущерба. Иногда закон формально требовал более сурового наказания, но в реальности оно ему грозило только тогда, когда он связывался с женой могущественного человека.

А вот женщину за неисполнение этой заповеди совершенно реально могли забить камнями до смерти, потому что она ставила под угрозу генетическую «чистоту» изолированного рода древних иудеев. Добрачные ошибки молодости могли привести её к такой же ужасной участи. Эти отвратительные «убийства чести», освящённые ветхозаветной культурой, до сих пор совершенно реальны в исламизированных регионах Кавказа, Ближнего Востока и Пакистана. Под угрозой забивания камнями прямо сейчас где-то зомбируют несчастных женщин для выполнения ими самоубийственных заданий, чтобы с их помощью убивать детей шрапнелью из нательной бомбы. Так что не настолько безобидна ветхозаветная мораль, насколько она стара.

Рыцарская духовная культура создавала для мужчины примерно такие же ограничения в отношениях с женщинами, что и ветхозаветная, и не исключено поэтому, что у них есть общий древнейший источник. Но вот отношение к женщине тут было совершенно другим. Ценность её жизни была очень высока, и степные рыцари не душили в себе природный инстинкт защиты женщины. Конечно, они бывали очень недовольны, если жена вдруг понесла от другого, но они не убивали её за это. Одна из многочисленных жён Чингиз-хана второго ряда изменила ему с воином его охраны, то есть оба обманули высокое доверие. Однако, при этом не возникло угрозы чьей-либо жизни, так что их нарушение долга не было смертельным. И потому хан ну просто ужас как обидно обругал их, а потом выгнал из своей орды на все четыре стороны, что больше всего напоминает наказание кролику из американской сказки, которого бросили в терновый куст.

В степной культуре, если жена беременела от кого-то чужого вследствие обстоятельств непреодолимой силы, на неё не падало никакой вины. Когда Чингиз-хан отбил свою первую жену Бортэ из плена, он знал, кто был её временным мужем, но не сказал ей дурного слова и никому не дал в обиду. Её первый сын Джучи, который, видимо, и не был биологическим сыном Чингиза, получил все законные права. А вот другой пример: когда жена Кобланды-батыра Кортка сказала ему, что в плену забеременела, он тоже не стал реветь маралом, как городской мещанин. Он спокойно ответил: «вырастет ребёнок человеком, будет мне помощником». Потому что батыр — это рыцарь, а не горожанин, и ему незачем доказывать своё мужество посредством унижения жены.

Никто в степи не считал, что эти женщины должны были самостоятельно поубивать посягателей  припрятанными кинжалами или отравленным кумысом — такие поступки им были запрещены Законом Неба, категорически исключающим женщин из войны. Юдифь и Гудрун за их подлые мужеубийства были бы признаны в степи настоящими чудовищами, обманувшими изначальное доверие человека. Разумеется, Небесный Закон совершенно не признаёт никакой потери чести женщиной, если она была принуждена к сексуальным отношениям под угрозой её здоровью или жизни. В этом случае прежде всего мужчины её рода сплоховали и не защитили, на их голову и весь позор.  И возмездие посягателю — тоже исключительно их дело. Даже современная обыденная мораль в сравнении с рыцарским Небесным Законом относится к жертве изнасилования хуже. Вопреки всякой логике считается, что она почему-то «потеряла честь», хотя ни в чём и не виновата. Тут мы явно имеем дело с  реликтом морали изолированного рода, которому страшнее всего «чужие» гены в его потомстве, и который ради своей кровной «чистоты» готов на всё. Например, средневековые японки при угрозе насилия обязаны были перерезать себе горло специальным ножиком. С этой восточной культурой можно сравнить только западную культуру фрау Геббельс, которая перед своим самоубийством отравила пятерых дочерей и сына.

Заповедь «не кради», при всей её кажущейся простоте, тоже не действует вне культурного контекста. Дело в том, что для определения понятия кражи необходимо определение понятия собственности, а собственность в разных культурах разная. Все понимают, что такое личная собственность на предмет, который человек держит в руках или спрятал в одежде. Но уже для того, чтобы определить семейную собственность, нужно отдельное жильё для семьи. Племена вроде папуасов или викингов, которые жили в «длинных домах», рассчитанных на целый род, не могли выделить из родовой собственности жильё и мебель. Новорождённые члены племени заставляли всех остальных потесниться, вот и всё право собственности. А когда становилось слишком тесно, вспыхивала ссора, и какая-то группа уходила строить свой отдельный дом.

Или вот, например, собственность на людей. Древний иудей владел женой и дочерью как бесспорной личной собственностью. А вот у степняка их могли похитить, причём от воли его женщин в немалой степени зависел и замысел, и трудность исполнения такого предприятия. Так что похищение женщин в степи было ещё и фактором их свободы воли, как ни странно. В США начала XIX века помощь чёрному рабу в побеге была кражей, а в конце века — уже нет.  Кочевников соседние земледельцы часто считали ворами уже потому, что те не выдавали беглых рабов землевладельцам. Тюркские племена на границе с Китаем и казачьи коши на границе с Московией регулярно пополнялись такими беглыми бедолагами.

Собственность охранялась с разной степенью строгости, в зависимости от того, насколько прочной считалась её связь с собственником. По Салическому закону франков кража поросёнка с выпаса наказывалась менее строго, чем его кража из-за изгороди. Но и современные законы вовсе не однозначно трактуют собственность — её защита сильно зависит от способа её размещения. Ваши деньги каждый день ворует государство, обесценивая их прямо в вашем кармане. Вы покупаете акции —  их стоимость воруют биржевые спекулянты. Вы вкладываете деньги в недвижимость — получаете ипотечный кризис. Ваш автомобиль могут реквизировать для полицейской надобности, ваш дом — принудительно выкупить для освобождения земли под общественные нужды. И во всём этом есть разумная необходимость, никуда не денешься.

Собственность имеет разную степень принадлежности собственнику в зависимости от её вида и действующих обычаев. С учётом этого заповедь «не кради» выполнялась и у древних иудеев, и у степных кочевников, но у последних  некоторые виды собственности не признавались столь же священными, как у первых. Скажем, кража личного оружия или стреноженного коня были и в степи позорным воровством. А вот угон табуна с пастбища был воровством только в случае, если угоняли у тех, кто лично доверял похитителям. Угон скота у  враждебного или нейтрального племени — барымта — был своего рода всеобщим азартным спортивным состязанием, от которого нельзя было уклониться.

Барымта никак не искоренялась, потому что она позволяла выровнять условия обеспеченности скотом в соответствии с численностью людей, жизнь которых в любом случае ценилась выше любой собственности. Это у оседлых средневековых народов ценность имущества превышала цену человека, и там могли, например, повесить мальчика за кражу поросёнка. Подобная дикость в степи была нереальна. Признать барымту кражей — значит, проигнорировать культурную обусловленность понятия собственности на разные категории имущества. В советские голодные годы барымтачи из кочевников угоняли лошадей у дальнего совхоза, чтобы накормить детей своего — и совесть их была чиста. Да народ и по всему Союзу не признал полностью государственной собственности, отчего в конце концов и рухнул советский строй.

В целом, библейскую заповедь «не кради» можно считать эквивалентом требования Небесного Закона не обманывать доверия, примененного не к вопросам жизни и смерти, а просто к имуществу. Если некий предмет доверен всем окружающим для его сохранения в пользу хозяина, присвоение этого предмета другими — кража. Простейшей моделью действия этой заповеди в рамках Небесного Закона можно считать заключаемый по умолчанию  договор владельца сразу со всем обществом и с каждым его членом об ответственном хранении имущества. У каждой культуры есть набор ситуаций, в которых предмет считается доверенным всем окружающим на хранение. Как минимум это ношение предмета при себе его владельцем, хотя бы и слабой женщиной или малым ребёнком, а также — его размещение в жилище или за любым постоянным ограждением. Сохранность дома или оставленного на улице автомобиля тоже доверяется всем прохожим. А вот мелкий предмет, оставленный на улице — уже под вопросом в большинстве стран, кроме Японии, где его обязательно вернут, даже если речь идёт о денежной купюре. Каждый из нас ежедневно доверяет свои деньги продавцу, когда кладёт их на прилавок и ждёт сдачи. Большинство из нас доверяют свой труд нанимателю, рассчитывая на зарплату в конце месяца. Обман во всех этих ситуациях есть кража, потому что имеет место обманутое доверие.

Но если деньги ставятся на кон в азартной игре — их отъём по правилам игры уже не будет кражей, какой бы там блеф и обман ни применялись. Афера «МММ» была настоящей кражей только у самых наивных бабушек, потому что остальные не так уж и верили Мавроди. Нечёткость правил в торговле позволяет размыть тут понятие кражи, например, снижая качество продаваемого товара или запутывая покупателя в ценах. В большом бизнесе имеет место законное рейдерство — захват предприятий путём внезапной скупки акций или долгов, что по своей пограничности моральной оценки довольно похоже на барымту. Забавно, что буквально слово «рейдерство», с учётом его английского корня, должно означать «наездничество».

Сама же барымта была законна в степи тогда, когда выпас табуна в чистом поле не считался по умолчанию проявлением доверия ко всем степнякам. Тогда предполагалось, что каждый табун обороняется его коллективным хозяином со всей той силой, которая позволяет защитить скот от  волков и людей. Выгоняя своё стадо в степь, кочевой род тем самым гордо заявлял всему миру: «а ну-ка попробуй, отними!», и подкреплял вызов лаем своих волкодавов, демонстрацией оружия своих джигитов и угрозой именем своего хана. Так что если всё-таки стадо отнимали, это не было кражей, поскольку тут и не было никакого общепризнанного доверия.

Напротив, современный чабан заведомо не может защитить своё стадо от любых угроз, потому что за ним нет родовой армии, и у него нет самого мощного оружия своего времени, которое было у средневекового кочевника. Трусливый мерзавец с винтовкой может легко расстрелять пастуха вместе со всеми его собаками. Следовательно, современный пастух с табуном в степи доверяется всем проезжим точно так же, как люди и автомобили на улицах доверены жителям города. Вернуть ситуацию к недоверию средних веков можно было бы только в случае, если бы каждый табун охранялся армейским взводом с бронетехникой, приборами ночного видения и авиационной поддержкой. Вот тогда угон скота мог бы снова стать не бандитизмом негодяев, а барымтой отчаянных батыров.

Заповедь «не лжесвидетельствуй» имеет вполне ясное ограничение в рамках Небесного Закона. Лгать нельзя, если тебе обоснованно доверяют и ложь может нанести ущерб доверяющему. Но ложь дозволена и обязательна, если она необходима для спасения доверившихся тебе. При столкновении этих мотивов всё решает вес ожидаемых последствий. Так, персонаж фильма «Вокзал на двоих» ведёт себя как рыцарь, когда путём лжесвидетельства под присягой берёт на себя вину за автокатастрофу, спасая тем самым от тюрьмы свою жену. Не потому он прав, что жена права, а потому, что она доверила ему свою безопасность, когда вышла за него замуж. Известно, что Кант впал в заблуждение, когда ввёл требование не лгать в  одну из конкретизаций своего категорического императива. Он писал, что, даже если заведомый убийца спрашивает у тебя, дома ли твой друг, надо ответить правду. Вспомним, что честностью такого рода гордился и Адольф Эйхман, организатор Холокоста евреев. Похоже, интеллект не помогает обнаружению границ применимости этой заповеди.

В степной культуре высшей Правдой является сам Закон Неба, а худшей ложью является предательство. Иуда правдиво указал на Иисуса стражникам, и тем самым предал доверившегося. Народ, который в большинстве своём перестаёт чувствовать разницу между правдой точного информирования и высшей Правдой  долга доверия, находится в опасном заблуждении. И можно только посочувствовать бедным детям, в которых педагоги вколачивают   примитивное понятие честности, включающее в себя доносительство.

Последняя заповедь Ветхого Завета — «не желай чужого имущества и чужой жены». На первый взгляд, это просто повтор заповедей «не кради» и «не прелюбодействуй», но это не так. Здесь речь идёт не о поступках, а о желаниях, которыми, кажется, и управлять-то нельзя. На самом деле человек не может управлять только по-настоящему своими, изначально присущими ему желаниями, которые  выражают его свободу воли. Однако, по-настоящему своё желание может быть только желанием чего-то своего, а не чужого. Желание чужого внедряется извне. Человек не имел бы этого желания, если бы не знал о чужой жене и чужом имуществе. Пожелавший чужих ценностей уже и сам желает стать чужим человеком, унижая своё достоинство в своих же глазах. Так делается первый шаг к отказу от своей личности и к уничтожению своей свободы воли. Поэтому последнюю ветхозаветную заповедь, как и первые три, можно считать следствием первого положения Закона Неба: «сохрани свободу воли». Поставив заслон внедрению чужих желаний в свою волю, человек может выдержать почти любое нападение на его психику. Чтобы сохранить себя, не желай чужого.

Китайские династии всегда пытались соблазнить кочевников роскошью своего образа жизни и навязать им свои представления о ценностях. Иногда кочевые племена попадались на крючок, и тогда они забывали о своих желаниях — желаниях дружбы, любви, детей, свободы, лошадей, пастбищ, чести и славы, оружия. И начинали желать чужого — шелков и дворцов, покорных крестьян, красивой культуры, а также — по-китайски воспитанных жён, которые не спорят с мужчинами. Чаще всего результатом было подчинение таких кочевников империи, их переход на оседлость, утрата свободы воли, порабощение и гибель. Иногда результатом была военная победа над империей и насаждение кочевых ханов в качестве её новой династии. Но потом всё равно следовала утрата победителями своих духовных ценностей и их бесследное растворение в истории Китая. Так что для степных рыцарей отказ от желания чужого был первым условием сохранения себя, и поэтому их война с империей гораздо чаще была борьбой принципов, чем грабительским наездом.

Небесный Закон в наши дни

Применение Небесного Закона не может сводиться к использованию готового решения, полученного в прошлом. Тогда были другие условия задачи, и этот закон приводил к результатам, которые могут быть неприменимы сейчас. Мы имеем дело с законом природы человека, и его надо использовать скорее как закон физики, чем как закон государства. Надо не подбирать готовый ответ из учебника, а разбираться в логике действия закона в новой ситуации. Именно в таком подходе состояла причина гибкости законодательства и полной веротерпимости, которая существовала в монгольской империи. В ней никто не требовал от китайского крестьянина или русского священника исполнения Ясы Чингиз-хана, которая была только обычаем царствующего рода и военным уставом для кочевников. Никакой древний писанный закон или древний местный обычай не могут быть универсальной нормой для настоящего времени, потому что у них была своя ограниченная область применимости. Универсален для всего рода человеческого только сам Небесный Закон, да и то знание о нём всегда является лишь приближением к истине, как и знание о любом законе природы. С учётом этих предостережений можно применять Небесный Закон и к нашему времени.

Наблюдаемый в последние годы провал европейской политики мультикультурализма является всего лишь провалом конкретной неудачной попытки решить задачу, которую нельзя просто не решать. Мы наблюдаем в Западной Европе неудачу весьма примитивного курса, проводимого слишком самоуверенными лидерами. Великая Степь объединяет расы и культуры уже более десяти тысяч лет, и современные государства должны смиренно учиться у неё, если хотят получить хоть какие-то шансы на будущее. Потому что глобализация — это вовсе не превращение мира в одну большую деревню крестьян или большой город бюргеров. Глобализация — это превращение мира в одно Глобальное Поле, населённое новыми кочевниками.

Известно, что западный мультикультурализм основан на идее толерантности. Отсутствие обоих этих слов в языках степных  народов говорит о том, что и сами эти понятия вряд ли адекватны задаче согласования многоэтнической системы. Надо осторожно принимать иностранные термины, точный смысл которых нам неизвестен. «Толерантность» переводится как «терпимость» или «допустимость». Например, допустимая неточность при изготовлении механических деталей по-английски тоже будет «tolerance». То есть идея толерантности состоит не в поиске общей основы для согласования разных культур, а в механическом расширении границ допустимого поведения. Например, если одна культура запрещает материться на улице, а другая — носить кинжалы на поясе, то мультикультурное общество должно толерантно разрешить и то, и другое. Наивность идеи толерантности очевидна и из технологического источника этого слова. В производстве машин она означает увеличение разболтанности деталей. Возможно, толерантная конструкция и  будет легче крутиться, но такая машина вряд ли заработает правильно. Грамотный конструктор будет согласовывать машинные блоки более умными методами, чем простое расширение их разболтанности.

Настоящее решение задачи согласования культур требует огромного интеллектуального труда, но прежде всего оно требует общей идейной основы. Первой опорой глобальной идеологии является научное знание — никакая культура не сможет сейчас сохранить искреннюю веру в свои архаичные космологические мифы или вводить свою национальную таблицу умножения. Второй опорой должен быть Небесный Закон, который может уточняться научными методами в рамках его определения в качестве нравственного закона, от природы присущего всем человеческим популяциям. Приведём здесь примеры того, как он помогает придти к нравственным решениям в многоэтнической среде, к которым трудно придти иными путями. В этом проявляется сила теоретической общности Закона, которая даёт возможность не только повторить уже найденные решения, но и найти новые.

Известен конфликт культур между исламской и христианской ветвями ветхозаветной этики по вопросу семьи. Для большинства христиан полигамная семья недопустима как прелюбодеяние, а для мусульман и кочевых культур несколько жён в семье вполне возможны при условии их общего согласия. В рамках Небесного Закона этот конфликт снимается за счёт того, что любая форма семьи здесь трактуется как сложная и асимметричная, но по-своему уравновешенная структура взаимного долга доверия. Брак, заключённый в контексте моногамной культуры, по умолчанию включает веру жены в то, что она останется единственной женой в семье. Нарушить эту веру — значит обмануть её доверие. Если же культурный контекст был полигамный, такое обещание и не подразумевалось. В этом случае первой жене даётся другое обещание — о  большой прочности брака и о неизменности её положения главной женщины в семье. Ряд культур Южной Азии допускает в условиях бедности и брак одной женщины с несколькими мужьями-братьями, и там тоже есть своя система взаимных гарантий, которая всех устраивает.

Неразрешимого конфликта культур тут нет, есть только абюсолютизация своих норм со стороны каждой из них. Доверие в браке может подразумевать по-разному асимметричные, но всегда уравновешенные системы взаимных обязательств, и надо выполнять в каждом случае именно то, что было обещано. Там же, где при заключении брака возникает неясность в содержании долга доверия (например, в случае совместного проживания разных этнических групп в одном государстве), эту неясность надо ликвидировать, введя в законодательство обязательный письменный брачный договор, проясняющий тип заключаемого брака, или просто заключать браки разного типа в разных учреждениях. Толерантный же подход — отмена всех тех ограничений поведения, которых нет одновременно во всех типах брака — очевидно неприменим, это было бы просто уничтожением институтов брака любого типа.

Но это не значит, что вообще любое межкультурное противоречие может быть разрешено бесконфликтно. Бывают архаизмы в культуре, требующие  искоренения, поскольку они явно нарушают Небесный Закон. Так, ветхозаветные «убийства чести» блудных дочерей в исламских семьях должны жесточайшим образом преследоваться как преступления против человечества, поскольку они уничтожают высшее доверие в обществе, каким является доверие детей к родителям, и страшно унижают ценность человеческой жизни, создавая тем самым моральную инфраструктуру терроризма. Как говаривали  английские колонизаторы в Индии, «ваш обычай убивать вдов не отменяет наш обычай вешать убийц». Есть Небесный Закон, выполнение которого обязательно для всякого человеческого существа, всякой культуры, нации, религии и идеологии. И если культура содержит ошибку — надо очищать её от этой ошибки, а не консервировать в ней опасный пережиток прошлого.

Другой античный архаизм получил развитие, наоборот, в современной западной культуре — речь идёт о расширяющемся вовлечения женщин в войну и иные жестокие и насильственные действия. Женщин ставят в военный строй с боевым оружием, дают пистолет и отправляют в перестрелку с бандитами, поручают им психические пытки заключённых и ставят на вооружённую охрану объектов. В них вбивают архаичный моральный комплекс древнеиудейской Юдифи и древнегерманской Гудрун, который приводит к уничтожению женского достоинства и навязыванию женщине роли убийцы. Не нужно большой науки, чтобы понимать всю противоестественность жестокости для женской психики. Впрочем, наука это тоже легко докажет, если её кто-нибудь спросит.

И не нужно великой мудрости, чтобы понять, что пропаганда ожесточения женщин одновременно поощряет и жестокость, направленную против них. Это одичание сопровождается ещё и активной западной кинопропагандой обесчеловечивания женщины, что вносит немалый вклад в развитие моральной инфраструктуры терроризма. С точки зрения Небесного Закона культивирование женской жестокости Западом — огромная ошибка. Она уничтожает доверие женщин к мужчинам, своим природным защитникам. И она уничтожает доверие мужчин к женщинам, которым природа запрещает наносить вред человеку, как клятва Гиппократа запрещает это врачу. Мировое сообщество в лице ООН уже доросло до запрета на вовлечение в войну детей, но пока ещё не достигло нравственного уровня средневековой степной орды, где было запрещено вовлечение в войну и детей, и женщин, хотя кони и луки степняков технически это вполне позволяли.

Борьба с террором до сих пор затруднена отсутствием международно признанного определения терроризма. Небесный Закон даёт его: терроризм — это любое вовлечение в войну номинально небоеспособных лиц, включая женщин и детей, будь то в качестве допустимых жертв или в качестве  участников боя. Эти категории населения, составляющие большинство любого народа, полностью доверяют здоровым мужчинам свою безопасность. Поэтому здоровые мужчины, в отличие от женщин и детей, имеют долг защиты Отечества и иногда обязаны убивать друг друга. Но мужчины предают это доверие, когда ввергают в войну весь свой или чужой народ без различия пола и возраста, совершая тем самым преступление против Закона Неба. Есть прямая причинно-следственная связь между убийством чеченской девушки российским полковником и боевым применением чеченских женщин. Есть связь между чеченскими и советскими снайпершами прошлого века. Есть связь между бомбами, сброшенными на дома с самолётов, и бомбами, заложенными под дома вручную или принесёнными в город под одеждой. Все эти  преступления нарушают Небесный Закон, и все они порождают друг друга.

Конечно, при таком определении терактами являются не только гитлеровские и японские преступления Второй мировой войны, но и бомбардировки Дрездена и японских городов. Советский Союз в ту войну тоже не был безгрешен, когда призывал на фронт женщин-снайперов и поручал партизанские диверсии детям. Но террор не остановить без осознания правды о нем. С моральной точки зрения терроризм включает в себя также и всё оружие массового поражения в мире, и любые артиллерийские и бомбовые удары по населённым пунктам без заблаговременного предупреждения. Бороться с терроризмом повстанцев отдельно от  террора держав — занятие нелогичное и потому бесперспективное. Есть только один путь к искоренению этого зла — все народы, державы и повстанцы должны признать Небесный Закон и объявить войну его врагам.

Например, ядерное оружие уже практически бессмысленно на планете, как бессмысленна тяжёлая артиллерия в руках полиции. Не существует реалистичного сценария его применения законными ядерными державами, и даже его незаконные владельцы на самом деле не могут его использовать. Настало время приступить к сложной работе над мировым законом о  запрещении подлого оружия, включая ядерное, биологическое и химическое, какими бы дорогостоящими ни оказались необходимые механизмы гарантии его соблюдения всеми странами. Речь идёт именно о равном для всех законе, а не о договоре, потому что принуждение к его выполнению не может быть ограничено суверенитетом стран. Только при отказе ведущих держав от ядерного оружия оно потеряет законность и для  любого другого народа, и только тогда мировое сообщество получит законное право уничтожать ядерные самоделки новых любителей взаимного истребления. Это может быть долгий и трудный путь, но он реален, как Небесный Закон, потому что это — единственный реальный путь в будущее.

 

Авторы выражают искреннюю благодарность директору ТОО «Издательский дом «Эксклюзив», лауреату двух премий Президента РК Н.А.Назарбаева в области журналистики, лауреату премии Союза журналистов Казахстана Еженовой Карлыгаш Келеровне за детальное обсуждение текста книги, ценные замечания и полезные рекомендации, которые существенно улучшили качество и стиль изложения.

Поделиться:


Добавить комментарий

Войти через:



Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *