Великая Степь в истории цивилизации

Поделиться:


Эволюция человеческого общества и

основные законы развития мира

Неспособность современного обществоведения определить евразийскому номадизму его подлинное место в историческом  развитии человечества свидетельствует о глубоком кризисе, в котором находится эта важнейшая отрасль человеческого знания. Поэтому сегодня, как и прежде, любая попытка решения вопроса о глобальной исторической миссии евразийских кочевников  традиционным для исследователей методом объединения, анализа и объективной интерпретации известных фактов мировой истории обречена на научное непризнание. Исходя из чего существует необходимость обратиться к научным знаниям иного уровня, а именно, к основным законам развития окружающего мира, сформулированным в фундаментальных принципах современной философии.

Человеческое общество является «открытой системой», функционирование которой нельзя представить вне действия наиболее общих законов развития объективного мира, поскольку оно, являясь частью биосферы, становится через нее и частью более обширного космического целого. Из чего следует, что нельзя рассматривать в отрыве от этих же законов и процесс его исторического развития.

Прийти к пониманию ключевых принципов, по которым осуществлялась эволюция человечества на протяжении  последних нескольких тысячелетий, позволяет сопоставление его известной истории с важнейшими универсальными законами бытия. Прежде всего с законом единства и борьбы противоположностей, в соответствии с которым основу всякого развития составляет взаимодействие противоположных начал.

К признанию того, что движущим началом мира является действие противоположных сил, пришли еще древнегреческие философы Анаксимандр, Эмпедокл, Гераклит и другие1. Идеи о взаимодействии противоположностей имели свое развитие в трудах Бруно, Спинозы, Беме, Лейбница, Руссо, Дидро, Декарта, но наиболее глубокую трактовку они получили в немецкой классической философии – в космологических работах Канта, трудах Фихте, Шеллинга и других2. И наконец, у Гегеля идея о взаимодействии противоположных начал достигла обобщенности универсального закона бытия и мышления. В его учении противоречие рассматривается как движущий принцип всякого развития3.

Вместе с тем характерной чертой развития в Европе стало размежевание философии и науки, изучение того или иного научного предмета безотносительно к каким-либо философским предпосылкам. К XIX в. расхождение между наукой и философией достигло здесь прямого разрыва и откровенной вражды. Резкое и необоснованное противопоставление науки и философии в Европе отразилось, в частности, в известном положении Фридриха Энгельса о том, что «полное самосознание» отдельных наук делает существование философии излишним. Позднее эта негативная тенденция, имеющая в Европе древние корни, нашла свое  законченное выражение в тезисах неопозитивизма и экзистенциализма о ненаучности философии и нефилософичности науки2.

На древнем Востоке и прежде всего в Китае, напротив, характерной особенностью развития науки была ее тесная связь с философией. В этом заключается глубокое различие между философией в Европе и Китае. Известные всему миру научно-практические открытия древних китайцев были предварены развитием у них философской мысли. И наоборот, «золотому веку» китайской философии (сер. I тыс. до н.э.) в этой стране предшествовала продолжительная эпоха научного прогресса. Здесь никогда не противопоставлялись друг другу научная и философская формы познания. Напротив, их правильно рассматривали как две стороны единой реальности – ее явные проявления и ее скрытую сущность.

Поэтому для глубокого сопоставления исторического процесса с законом единства и борьбы противоположностей, наиболее перспективным направлением является изучение мировой истории через призму универсальных принципов древнекитайской философии. Точнее, на основе главных постулатов находившегося у истоков ее развития раннего философского даосизма. Учения, обладающего очевидным научно-прикладным характером своих принципов, учения, в котором за несколько тысячелетий до Гегеля идея о взаимодействии противоположностей была не только сформулирована на уровне «гегелевской обобщенности», но и осуществившего на этой основе четкую классификацию множества явлений окружающего нас мира4.

Эта классификация не является искусственной или сугубо теоретической системой, основанной на неких абстрактных представлениях ее создателей. Принципы даоского учения находятся в полном соответствии с основными законами физики, химии, математики, биологии и других фундаментальных наук, и позволяют экстраполировать важнейший философский закон единства и борьбы противоположностей на человеческое общество и историю его развития. Постулаты даосизма, основывающегося на признании борьбы противоположных начал в природе, заставили большинство исследователей определить это учение как диалектическое и материалистическое по сути.

Согласно Л.Берталанфи: «…Система есть комплекс элементов, находящихся во взаимодействии…»5.  Поскольку источником развития любой системы служит взаимодействие противоположных начал, важнейшей задачей исследователя становится выявление главных противоположностей внутри исследуемой им системы. В данном случае в качестве такой системы выступает человечество, находившееся на одном из ранних этапов своего исторического развития. Такими противоположностями внутри исследуемой системы оказались возникшие в глубокой древности две основные культурно-хозяйственные общности людей – подвижных скотоводов и статичных растениеводов (оседлых земледельцев).

Великое разделение труда

«…Высшая ступень варварства начинается с плавки железной руды и переходит в цивилизацию в результате изобретения буквенного письма и применения его для записывания словесного творчества…», – утверждал когда-то немецкий историк Фридрих Энгельс6. Следуя его логике, центральноевразийские кочевники, еще задолго до начала новой эры умело плавившие железо и, судя по всему, создавшие к тому времени не одну оригинальную систему буквенной письменности, должны были быть отнесены к «цивилизованным народам». В отличие о тех же кельтов, германцев или славян, не имевших в то время ни того, ни другого.  Но подобное понимание сущности цивилизации в корне неверно. Необходимым условием для ее зарождения стало крупнейшее явление мировой истории, известное под названием «Первое великое разделение труда», когда скотоводы отделились от земледельцев.

Уже в первобытном обществе, в рамках родовой общины, произошло разделение труда по половому признаку: женщины занимались собирательством растений, мужчины охотились на животных. Постепенно, с развитием орудий труда, особенно с «революционным» изобретением лука и стрел, а также с появлением простейших орудий по обработке земли, хозяйственная деятельность древних людей претерпевает существенные изменения. Возникает, с одной стороны, более организованная и продуктивная охота с последующим одомашниванием отдельных видов животных, с другой – примитивное женское земледелие. Таким образом, в глубокой древности женщины зародили земледелие, мужчины основали скотоводство. Вскоре после так называемой «неолитической революции», связанной с появлением производящего хозяйства, произошло разделение ранних подвижных скотоводческо-земледельческих племен на скотоводов и земледельцев, получившее название «Первое  великое разделение труда».

В результате глобального географического размежевания между земледельцами  и скотоводами, в климатически теплых и богатых источниками поливной воды южных регионах – в долинах рек Тигра, Евфрата, Меконга, Янцзы и Хуанхэ, на Дальнем, Среднем и Ближнем Востоке, в Малой Азии, а также Подунавье и большинстве средиземноморских областей Европы утвердилась оседло-земледельческая культура. Скотоводство в свою очередь стало доминирующим видом хозяйственной деятельности на весьма суровых для обитания степных просторах центральной (внутриконтинентальной) Евразии. В итоге библейские братья – земледелец Каин и пастух Авель – заняли свои культурно-географические ниши.

Спроецировав принципы и классификацию явлений даоской философии на этот, достаточно ранний этап формирования человечества, мы можем выявить логику развития, ставшую определяющей для всего последующего хода мировой истории. В полном соответствии с этими принципами земледельческая культура «Инь» (в даосизме субстанция Инь: пол – женский, происхождение – горячий климат, биология – растения, катализатор – вода, положение – снаружи, на окраине, периферии) расположилась на омываемой морями и океанами южной, юго-восточной и юго-западной окраине евразийского материка. Скотоводческая культура «Ян» (в даосизме субстанция Ян: пол – мужской, происхождение – холодный климат, биология – животные, катализатор – огонь, положение – внутри, в центре), соответственно, во внутренней, центральной части континента.

После чего, пользуясь определением известного немецкого ученого XIX – XX вв. Альфреда Вебера, «…История превращается в борьбу между этими двумя силами – культурой матриархата, древней, стабильной, не пробудившейся, и новой, динамичной, освобождающей, осознанной в своих тенденциях культурой кочевых народов…»7.

Возникновение государственности

Природно-ландшафтная специфика различных регионов континента определила не только преимущественную хозяйственную специализацию, но и культурные особенности их обитателей. Эти глубокие культурные различия стали необходимым первичным условием для зарождения государственности и определяющим фактором при формировании социальной структуры новых, более сложных обществ классового типа.

Еще недавно в науке едва ли не безраздельно господствовала концепция образования раннеклассовых государств в результате имущественного расслоения и социальной эрозии древних земледельческих общин. Однако исследование социально-экономических особенностей земледельческой общины в ее разных исторических формах и этнических воплощениях убедительно доказывает невозможность зарождения классового общества на этой основе.

Как следствие, в решении проблемы генезиса классовых обществ на первый план вполне закономерно была выдвинута так называемая «Завоевательная теория». Ее сторонниками стали такие крупные западные ученые, как Ратцель, Гумпловиц, Опенхаймер, Торнвальд, Вестерманн, Эберхардт, Прицак и их последователи, увидевшие в кочевничестве не некий культурно изолированный этнографический феномен, а наиболее активный фактор исторического развития всего человеческого общества8.

Возникновение государственности на пространстве древней Евразии и ряде территорий за ее пределами было связано исключительно с движением скотоводческих племен из Центральноевразийской степи. Свойственное степным племенам проявление «мужской активности» не исчерпывалось актом географического перемещения номадов в регионы, занимаемые земледельцами. Именно они, завоеватели, сыграли решающую роль в создании древних и средневековых классовых обществ, каждое из которых возникло как результат наложения этнокультурной общности завоевателей-скотоводов на этнокультурную общность завоеванных ими земледельцев (местного оседлого населения в целом).

Как утверждали древнегреческие философы-пифагорейцы, единица есть источник противоположностей, двойка – проявление, тройка – их единство. Используя этот язык, единица – это Природа или Бог, как источник противоположностей, двойка – оседло-земледельческая и скотоводческая культуры, как одно из глобальных общественно-исторических проявлений противоположностей, тройка – цивилизация (государственность), как результат взаимодействия и слияния этих противоположностей – культуры оседло-земледельческой и культуры кочевой.

Только внутриконтинентальные скотоводы исторически обладали навыками создания общественных структур, подобных государственным образованиям. Особенности жизнедеятельности степных племен диктовали необходимость консолидации рассредоточенного на огромном пространстве населения в прочную военно-политическую организацию. Вследствие этого в Центральноевразийской степи раз за разом возникали различные объединения и целые державы кочевников – так называемые «кочевые  империи». Лишь таким путем было возможно преодолеть противоречия экстенсивной кочевой экономики.

Во всех возникших в результате завоеваний государствах происходило фактическое деление большинства населения на две основные группы: на необлагаемую налогами, но обязанную служить и воевать военную аристократию, и не обязанное воевать, но выплачивающее налоги на содержание военной аристократии крестьянство. «…Занятие Неба – воинская доблесть, занятие Земли – гражданские добродетели…», – сказано в древнекитайской  «Го юй» («Речи царств»)9. Понятия «аристократия» и «армия страны» во все времена были историческими синонимами.

По словам известного ученого Л.С. Васильева: «…регулярное присвоение правящей элитой фиксированной доли труда и доходов населения осуществлялось благодаря выполнению ею ведущих социально-экономических, административно-политических, военных и культовых функций…».

Социальное определение «зависимый класс», употребляемое историками исключительно в отношении покоренного земледельческого населения этих обществ, в равной степени относилось и к правящей верхушке любого из них. Если их земледельческое население находилось в полной политической зависимости от своего правящего класса, то и последний в свою очередь целиком зависел от обеспечивавших его продовольствием земледельцев, но уже экономически. Следовательно, отношения между двумя основными классами в древних и средневековых обществах строились на взаимозависимости.

Таким образом, только с приходом завоевателей-скотоводов в древних земледельческих регионах происходило формирование классового государства – иерархически организованной социально-политической системы, в основе которой лежал принцип общественного разделения труда.

Моноцентризм древней истории континента

К настоящему времени многие исследователи пришли к выводу о существовании в прошлом единого культурного центра, сыгравшего определяющую роль в евразийской истории последних нескольких тысячелетий. Одной из основных современных теорий культурной эволюции человечества является теория диффузионизма (лат. диффузио – «разлитие»). Наиболее четко идеи диффузионизма сформулированы в так называемой «теории культурных кругов», создатель которой Фриц Гребнер доказывал, что сходные явления в культуре различных народов объясняются происхождением этих явлений из одного центра. Классическим изложением данной  теории считается известная монография американского ученого Уильяма Мак-Нила «Восхождение Запада»10. Гребнер и его последователи убеждены в том, что важнейшие элементы человеческой культуры появляются лишь однажды и лишь в одном месте в результате великих фундаментальных открытий, позволяющих расширить экологическую нишу (территорию расселения) этноса-первооткрывателя.

К числу таких фундаментальных открытий древности ученые-диффузионисты в первую очередь относят новое оружие, способное раздвинуть границу обитания народа-первооткрывателя за счет соседей. Эффект этих открытий таков, что они дают народу-первооткрывателю решающее преимущество перед другими народами. Данная научная школа представляет историю как динамичную картину волн завоеваний, порождаемых фундаментальными открытиями. Исторические же события, согласно взглядам ее представителей, определяются ничем иным как развитием, прежде всего, вооружения. По существу теория диффузионизма («культурных кругов») основывается на технологической интерпретации исторического процесса.

Первым фундаментальным открытием в области вооружения, вызвавшим волну завоеваний, сторонники данной теории называют изобретение внутриконтинентальными степными племенами боевой колесницы. Вторым – освоение металлургии железа и создание из него вооружения.Третьим фундаментальным открытием считается появление кавалерии и конной тактики, связанной со стрельбой из лука на ходу. Четвертым открытием называется создание мощного гуннского лука. Следующей фундаментальной военной инновацией оказалось изобретние стремени, ставшее началом эпохи тяжелой кавалерии. Всадники приобрели устойчивость в седле, что сделало возможным высокоэффективные таранные удары катафрактариев. Каждое из этих фундаментальных открытий порождало новую известную историческую волну завоеваний.

Сегодня большинство исследователей этого вопроса целиком согласно с тем, что все вышеназванные фундаментальные открытия были осуществлены скотоводческими племенами внутриконтинентальных степей. Это означает, что уже в теории историков-диффузионистов фактически содержится открытое научное признание исключительной, основополагающей роли скотоводов Турана в развитии на континенте. Вместе с тем с этнокультурной средой скотоводов Центральной Евразии было связано не только возникновение названных военных инноваций, но и многих других важнейших и фундаментальных по своему характеру явлений в области материальной и духовной культуры.

«…Сходство состояний и хода развития заставляют искать общую основу. Мы ищем центр, из которого шло бы такое распространение нового. Если общие черты, быть может, все-таки имеют единое основание, то оно сводится для нас к совершенно неопределенному представлению о доисторических глубинах Азии…», – писал в начале прошлого века выдающийся немецкий ученый Карл Ясперс11. Этим центром, находившимся по предположению Ясперса в неопределенных «доисторических глубинах Азии», была вполне определенная географическая и этнокультурная область, расположенная в самой сердцевине континента – древняя Ариана или Туран – Центральноевразийская степь. «…Молчаливая степь…», которая, по словам автора этого выражения Олжаса Сулейменова, «…широка, как пень добиблейского древа познания…»12.

Тысячелетиями, волна за волной, покидали внутриконтинентальную степную Евразию все новые и новые исторические генерации ее обитателей. Завоевывая старые одряхлевшие государства, созданные их кочевыми предшественниками, они давали новый импульс для дальнейшего развития завоеванных ими регионов, тем самым обеспечивая непрерывность мирового общественного прогресса. Многотысячелетнее движение из степей привело к тому, что историческое развитие на континенте приобрело отчетливо выраженный моноцентрический характер.

Как следствие, большинство современных народов Евразии являются сложным синтезом древнейшей, преимущественно земледельческой местной основы и ряда последовательных наслоений тюркоязычных завоевателей-ариев, представлявших различные исторические поколения внутриконтинентальных скотоводческих племен. Этнокультурных наслоений, осуществлявшихся многие тысячелетия в форме нашествий из глубинных степных областей Евразии, названных крупнейшим западным ученым Хэлфордом Макиндером «осевым пространством континента»13.

К аналогичному представлению о характере исторического развития на континенте постепенно приходят и отдельные российские исследователи. Так, изучив большинство племенных и этнических наименований на территории Европы, известных по письменным источникам античности и раннего средневековья (всего более 2000), к выводу об их тюркоязычном происхождении пришел исследователь из Москвы Ю.Н.Дроздов. Данный автор, великолепно владеющий материалом тюркских языков и использовавший в своем капитальном труде обширный круг исторических источников, пишет следующее: «…Установлено, что, судя по этнонимии и другой терминологии, на всей территории Европы с древнейших времен обитали и тюркскоязычные народы, которые мигрировали сюда, начиная с III тысячелетия до н.э., из районов Предуралья и Среднего Поволжья. Антропологически это были в основном народы европеоидного типа. При этом, в местах нового расселения они занимали в течение очень длительного времени доминирующее положение среди автохтонных, вероятно, флективноязычных племен. Но к X-XII векам н.э. эти тюркскоязычные народы перешли на флективные языки автохтонного населения и смешались с ним, став одним из предков большинства современных европейских народов…»14. Ранее к весьма схожему заключению пришел и Лев Гумилев: «…В XI в. на наречиях тюркского языка разговаривали все народы от лазоревых волн Мраморного моря и лесистых склонов Карпат до джунглей Бенгалии и Великой Китайской стены…»15. Разговаривало на этих наречиях, разумеется, не древнее автохтонное население местных обществ – ими повсеместно пользовалась их правящая туранская верхушка.

Внутренняя степная часть континента являлась особым культурно-географическим пространством, в течение длительного исторического времени генерировавшим одну из двух ключевых компонент, необходимых для поступательного развития всего человеческого общества. Именно это когда-то послужило реальным историческим основанием для возникновения древнейшей по своему происхождению идеи об избранности обитателей Турана, и именно в этом заключался подлинный «ариоцентризм» древней истории.

Скотоводы Турана и их роль в развитии мировой культуры

Основные закономерности исторического процесса на континенте доказывают правильность предположения многих ученых о существовании в прошлом единого архаичного источника происхождения множества сходных явлений, наблюдаемых в культуре разных народов Евразии. Одним из первых эту идею высказал известный немецкий философ XVIII в. И.Гердер, назвавший его глубинным «азиатским истоком культуры»16. В течение длительного исторического времени происходило не только движение значительных масс людей из центральных степных областей континента в его периферийные земледельческие и отчасти  лесные регионы. Вместе с ними в них перетекали важнейшие культурные достижения, обязанные своим происхождением этнокультурной среде внутриконтинентальных скотоводческих племен. Влияние последних на развитие периферийных областей континента было всеобъемлющим.

Поэтому прав А.Тойнби, увидевший в мобильности скотоводческих народов Центральной Евразии ту динамическую силу, которая определяла смену этапов культурного и этнического развития Старого Света17. Как и все другие исследователи, считающие степные народы основным фактором, прерывавшим периоды медленной исторической эволюции и вызывавшим мощные всплески политического, экономического и культурного развития на всем Евразийском континенте.

В соответствии с исторически сформировавшейся культурной дуальностью древнего общества, именно скотоводы должны были стоять у истоков его основных духовных и научно-интеллектуальных достижений, относящихся к «небесной» («мужской») сфере человеческого бытия. И этому есть свое логичное историческое объяснение.

В древних военизированных обществах, основанных на скотоводческой экономике, существовали наиболее благоприятные условия для культурного роста. «… Несомненно, что для упражнения мысли необходимы два условия: досуг и общение. Кочевник же в отношении к тому и другому находится в положении гораздо более выгодном чем землепашец…», – пишет известный русский историк XIX в. В.В. Григорьев. Именно поэтому, заключает он,

«…Горизонт ума у кочевника шире, чем у селянина, мыслительные способности его гибче, сообразительность живее…»18.

Действительно, скотоводческая экономика, будучи гораздо более эффективной в хозяйственном отношении в сравнении с земледельческой, одновременно обладала и крайне малой трудоемкостью. Согласно Ф.Энгельсу: «…Приручение домашних животных и разведение стад создали неслыханные до того источники богатства…»6. «…Казаки (т.е. казахи. – авт.) очень богаты, даже бедная семья имеет по нескольку тысяч голов овец, лошадей и волов…», – подтверждает его слова средневековый узбекский автор имам Рузбехани19. Основанный исключительно на женском труде и труде ограниченного количества работников из числа военнопленных, данный вид хозяйствования создавал для мужской части степных родовых коллективов так называемый «резерв свободного времени». Тот самый «резерв свободного времени», совершенно необходимый, как утверждается в науке, для всякой творческой деятельности и культурного развития любого общества.

В земледельческом же хозяйстве, требовавшем постоянного приложения больших физических усилий, напротив, основные производственные процессы – подготовка пашенного поля, пахота, построение жилищ, амбаров, заготовка строительных материалов и прочее, осуществлялись мужчинами. Женская работа – обработка продуктов земледелия, заготовки на зиму, изготовление тканей, при всей ее высокой трудоемкости, была все же вспомогательной. Как пишет академик И.М.Дьяконов: «…Обработка земли деревянными и каменными мотыгами даже на самых мягких почвах была тяжелейшим трудом, дававшим хоть и надежное, но очень скудное пропитание…»20. Чрезвычайно высокие физические нагрузки и отсутствие «резерва свободного времени» существенно ограничивали реализацию творческого потенциала мужчин в общинах древних земледельцев.

Это препятствовало динамичному культурному росту последних. Историками было отмечено огромное отставание в культурном развитии обитателей лесных регионов древней Евразии от населения ее степей. Однако не менее значительный культурный разрыв существовал между степняками и жителями оседло-земледельческих территорий континента. Названное обстоятельство позволяет рассматривать историческое движение скотоводческих народов из внутренних областей Евразии на ее окраинные территории и как процесс диффузии, или распространения творческой энергии из области ее высокой концентрации в энергодефицитное, энергетически зависимое пространство. Саму же древнюю историю евразийского континента, по аналогии с устройством Солнечной системы, уподобить «гелиоцентрической» (от греч. хелиос – «солнце»).

Об этом косвенно свидетельствуют материалы древней евразийской мифологии и это подтверждается важнейшими сведениями античных авторов. Согласно утверждению историков из Греции – страны, считающейся колыбелью европейской цивилизации, большинством своих достижений в сфере материальной и духовной культуры древнее человечество было обязано внутриконтинентальному обществу туранских (арийских) скотоводов. Греки приписывают множество важнейших культурных изобретений именно «скифам».

Историк и философ Диоген Лаэртский сообщает, что изобретателем плуга, гончарного круга и якоря был скиф Анахар. Скифы, по данным ученого и поэта Гесиода, первыми создали и «сплав меди». Другим фундаментальным открытием «скифов» оказалось железо, которое греки называли не просто «железом», а «скифским железом» или же «скифским металлом». Об этом повествует Эфор, который, кроме того, подтверждает изобретение гончарного круга именно «скифами». Гелланик же утверждает, что изобретателем железного оружия был некий «скифский царь Саневн»21.

В соответствии с эпосом эллинов, мудрым учителем Геракла, Ахилла, Тесея, Ясона и других героев Древней Греции был старый кентавр Хирон. «Человекоконь» Хирон – знаток лечебных трав, поэт и музыкант, являющийся главным символом евразийского кочевника во всей мифологии древних греков, по преданию первым составил небесный глобус и разделил Зодиак по созвездиям, чтобы помочь аргонавтам в их плавании. Следовательно, древнейшие туранцы стояли и у истоков возникновения современной астрономии.

Сообщения ранних авторов и данные археологии свидетельствуют о глубоких познаниях внутриконтинентальных скотоводов в области медицины. Древние туранцы умели трепанировать череп, широко использовали при лечении змеиный яд, хирургию, анестезию и знали целебные свойства сотен растений, владели секретами долговременной мумификации тел. Серьезных успехов туранцы достигли и в борьбе с распространенными в древнем мире эпидемическими заболеваниями. По сведениям греческого философа Ямвлиха, скиф Абар, являвшийся близким другом знаменитого математика Пифагора, обладал способностью «…очищения пространства от скверны…». Ямвлих утверждает, что Абар, которого Платон называл «заклинателем от болезней», очистил от «скверны» Кносс на Крите и спартанский Лакедемон, которые после этого уже никогда не заражались чумой. Другой скиф – Токсар, умер в Афинах, и после своей смерти был признан греками «героем», которому афиняне приносили жертвы как «иноземному врачу» (Лукиан)21.

Кочевникам греки были обязаны и появлением у них музыкальных инструментов. По их легенде, в числе подарков, присланных им из Скифии («страны гипербореев»), были флейта, свирель и кифара. Греческий писатель Оппиан Апамейский, говоря о появлении у греков лиры (кифары), тоже утверждает, что «…пятиструнник изобрели скифы…»21. Это целиком согласуется с выводом современных исследователей о том, что древнейшими в мире музыкальными щипковыми и смычковыми инструментами являются национальные инструменты казахов жетыген (лира), домбра и прообраз виолончели кобыз. Да и само инструментальное и песенное творчество казахского народа, по всей видимости, восходит к архаичной музыкально-песенной традиции андроновского общества бронзовой эпохи. Вместе с тем и она имеет свои, еще более глубокие исторические корни. Археологом Аланом Медоевым были обнаружены на территории Казахстана петроглифы (наскальные рисунки) 20-25 тысячелетней давности, изображающие музыкальные инструменты и музицирующих людей22.

По сообщению древнегреческой поэтессы Био и римского историка Клавдия Элиана, автором первой эпической песни греков был выходец из созданной степными туранцами Ликии, которого звали Олен (каз. өлен – «песнь, песня»): «…И Олен, который был первым пророком Феба, и первый из древних сочинил эпическую песнь…». (Био)21. Историк Григорьев, пришедший к выводу о решающей роли скотоводов Турана в развитии музыки и поэзии на Евразийском континенте, пишет так: «…По отношению к деятельности воображения и поэтической производительности кочевник всюду неизмеримо превосходит осельца (т.е. оседлого. – авт.)…»18.

Поэтому не случайно неким обобщенным символом древнего туранца, обогащавшего своими знаниями и питавшего творческой энергией периферийный цивилизационный пояс континента, в мифологии древних греков выступает «несущий огонь людям» титан Прометей. По сообщению греческого автора Аполлония Родосского, «прикованный богами к скале» (ставший оседлым и отныне привязанный к земле) Прометей, который, по его словам, познакомил людей с металлом, гончарным искусством и был создателем самой первой письменности, имел не только человеческое, но и вполне определенное этнокультурное происхождение. Согласно Аполлонию, прежде Прометей, имя которого переводится как «думающий вперед», был «скифским царем»21.

Как уже отмечалось, завоевание внутриконтинентальными скотоводами земледельческих регионов приводило к созданию государств, в которых завоеватели занимали положение господствующего класса. В созданных ими государствах коллективную роль «степной женщины-труженицы» теперь исполняло завоеванное местное население. Это обеспечивало пришельцев из степей и их потомков «резервом свободного времени» и в новых условиях существования.

Поэтому, наряду с основной военно-управленческой социальной функцией, важнейшей общественной задачей освобожденного от производительного труда господствующего класса было развитие национальной культуры – образования, науки, искусств, философии, формирование духовно-религиозных институтов. Так, знаменитые философские школы и замечательные образцы искусства Древней Греции никогда бы не возникли без огромной армии рабов и крестьян-илотов, обеспечивавших своим физическим трудом пищей, одеждой, жильем и другим потомков пришедших из степей Турана дорийских скотоводов – непосредственных создателей выдающейся культуры эллинов.

Отмечая особую роль туранцев в развитии мировой культуры, известный российский ученый Г.Б.Зданович пишет: «…В сложных для деятельности людей условиях степных экосистем формировались уникальные материальные и духовные ценности. Духовная мощь и новые идеи, рожденные в степи, реализовывались в дальнейшем в самых высоких достижениях человеческой культуры, но уже в других временных измерениях или на других территориях ойкумены…»23.

Историческая роль Турана в духовной эволюции человечества

По замечанию русского историка В.В. Григорьева, если «… Кочевые племена являлись покорителями оседлых населений, то причина этому заключалась, между прочим, в их относительном превосходстве над последними, как телесном, так умственном и нравственном…»18. Оставив в стороне вопрос о телесных и умственных достоинствах древних евразийских скотоводов и земледельцев, необходимо обратить внимание на другое утверждение профессора Григорьева – о несомненном духовно-нравственном превосходстве первых над вторыми. К признанию такого превосходства пришли уже в древнем обществе, и уже тогда ученые античного мира пытались дать ему рациональное историческое объяснение.

«… Насколько климат Скифии суровее египетского, настолько выносливее там тела и души…», – писал в I в. до н.э. римский историк Помпей Трог24. Данное утверждение античного автора, наряду с известным высказыванием персидского царя Кира II о том, что «… одна и та же страна не может производить удивительные плоды и порождать доблестных воинов…», указывает на важнейший фактор, укреплявший дух туранца25. Он в значительной мере воспитывался самими суровыми природно-климатическими условиями среды его обитания.

Но более важной исторической основой формирования духовно-нравственных качеств внутриконтинентальных скотоводов служило другое. Определяющую роль играл культурный тип их общества. Уже в неолитическое время «суровый климат Скифии» (Помпей Трог) определил наиболее приемлемую в условиях данного природно-географического пространства хозяйственную специализацию местного населения. Здесь очень рано сложился крайне консервативный по своей культурно-исторической сути тип хозяйствования, основанный на подвижном скотоводстве. Архаичная экономика степняков стала той основой, на которой исторически закономерно возникло общество со столь же архаичной и консервативной культурой. Это способствовало прочному сохранению на территории Турана культурных традиций позднего первобытного общества, а вместе с ними и тех высочайших нравственных норм, которые господствовали в этом обществе.

Характеризуя последнее, российский исследователь Ю. Семенов пишет о следующем: «… Каждый член первобытной коммуны в своих действиях прежде всего руководствовался требованиями коллектива, нормами морали, велениями долга и совести. Поведение каждого члена первобытной коммуны было направлено прежде всего на удовлетворение общественных потребностей. Первобытная коммуна была подлинно социальным организмом, подлинно человеческим обществом. Члены первобытной коммуны были подлинно общественными существами, подлинными людьми…»26.

Вместе с тем опережающее духовное развитие общества внутриконтинентальных скотоводов было исторически обусловлено и уже отмеченной культурной дуальностью древнего мира. Согласно классификации противоположных явлений, разработанной в древневосточной философии, степные туранцы были представителями культуры «небесного» («мужского») типа, для которой характерны коллективистское (общинное) сознание и безусловный приоритет духовно-нравственных ценностей человеческого бытия над его материальными аспектами.

Н.Трубецкой утверждает: «… Кочевник по самому существу своему гораздо менее привязан к материальным благам, чем оседлый горожанин или земледелец…»27. «Небесный» (нематериальный) характер кочевнической культуры был предопределен уже самим подвижным образом жизни туранцев, естественным образом препятствовавшим какому-либо накоплению материального богатства. В то же время военизированный характер скотоводческих племенных коллективов предполагал предельно высокую степень их внутренней сплоченности, возможную только при социальной однородности общества. И эта сплоченность была важнейшим фактором их многотысячелетнего военно-политического и социального доминирования на евразийском континенте. По словам князя Петра Кропоткина: «…В природе, независимо от положения на эволюционном древе, доминируют коллективные виды животных, у которых развит инстинкт взаимопомощи. К таким коллективным видам относится и человек…». Историческими носителями такого общинно-коммунистического, коллективистского сознания и были скотоводы Турана.

О высоких морально-этических нормах, бытовавших в обществе скотоводов «Туранской равнины» (Энгельс), неоднократно сообщается в древнейших письменных источниках разных европейских и азиатских народов. Особенно часто в трудах древнегреческих авторов. «… Саки, пастыри овчие, скифского рода, самые меж людей справедливые…» (греч. поэт VI до н.э. Хэрил); «… Саки, пасущие овец – скифские племена. Они живут в Азии. Потомки справедливых кочевников, они не гонятся за богатством, друг перед другом честны. Они кочуют в повозках, пьют молоко. Препятствуют развитию частной собственности, всей собственностью пользуются сообща…» (греч. ученый IV в. до н.э. Эфор)21. А вот что пишет о них греческий автор I в. до н.э. Псевдо-Анахарсис: «… Зависть и страх суть великие доказательства низкой души: за завистью следует печаль от благополучия друзей и сограждан, а за страхом – надежды на пустые слова. Скифы не одобряют таких людей, но радуются чужому благополучию и стремятся к тому, чего им возможно достигнуть; а ненависть, зависть и всякие пагубные страсти они постоянно всеми силами изгоняют, – как врагов…»21.

Спустя полторы тысячи лет аналогичную характеристику тюркским кочевникам дадут средневековые авторы: «… Взаимной зависти у них нет, среди них нет никаких тяжебных ссор, никто не презирает другого, но помогает и поддерживает насколько может. Все они достаточно дружны между собой, и даже когда у них мало пищи, они вполне охотно делятся ею между собой…» (итал. монах Плано Карпини);29 «… Тюрки не знают ни лести, ни обмана, ни лицемерия, ни наушничества, ни притворства, ни клеветы, ни высокомерия к близким, ни притеснения сотоварищей…» (араб. историк аль-Джахиз)29.

С высокими нравственными нормами, господствовавшими в идеологии степных туранцев, многие исследователи прямо связывают и военное превосходство их конных войск над абсолютным большинством армий древности и средневековья. По мнению современного украинского историка А.В. Симоненко: «… Немаловажную роль в консолидации кочевого войска играли идеология и морально-волевые качества воинов. В сознании номадов как высшие ценности культивировались личная храбрость, воинская доблесть, презрение к смерти, а в отношении товарищей по оружию – дружба и самопожертвование…»30. Тем самым исследователь Симоненко приходит к тому же выводу, который полутора столетиями ранее сделал историк Григорьев: духовные качества степных туранцев были столь же важным фактором их общих военных успехов, как и преимущество тактики и вооружения кочевнических войск.

На этих нравственных нормах, доминировавших в обществе туранских скотоводов, как раз и основывались столь важные для всей прежней евразийской аристократии понятия о долге и чести. Именно это духовно-нравственное, а не военное превосходство определяло историческую легитимность многотысячелетнего социально-политического господства скотоводов Турана над обитателями завоеванных ими регионов континента.

Древнее население Турана являлось обществом духовно развитых людей с прочно сформировавшимися представлениями о добре и зле. В таком обществе и должна была впервые возникнуть идея о невидимой, но беспредельно могущественной вселенской силе, космическом божестве, требованиями которого и было обусловлено существование в нем столь высоких нравственных норм. Это верование, охарактеризованное отдельными исследователями как «чистый теизм» скотоводов Турана, более известно под названием «тенгризм» (Жан-Поль Ру) или «тенгрианство»31.

В отличие от религий, созданных пророками и их последователями, тенгрианство, не имевшее собственного письменного изложения, возникло естественным эволюционно-историческим путем. Оно сформировалось на основе мировоззрения, воплотившего в себе религиозные и мифологические представления древнейших туранцев. Тенгрианство, основывающееся на признании олицетворяющего собой созидательное начало Высшего разума, безусловно, является древнейшим монотеистическим вероучением. По мнению ученых, данная религиозная традиция туранских скотоводов сложилась примерно за пять столетий до новой эры, однако ее истоки теряются в пучине веков. Исследователи раннесредневекового тенгрианства пришли к выводу, что оно является развитой религией, сформировавшейся вследствие многотысячелетней эволюции, и образ невидимого создателя мира Тенгри возник у тюрков в глубочайшей древности.

Называемое «поклонением Небу», тенгрианство было изначально основано на культе Солнца – главного источника жизни на Земле и астрономического символа созидательного «мужского начала», культурными носителями которого в истории человечества выступили скотоводы Турана. Именно Солнце являлось основным объектом почитания у населения Туранской равнины, от ее неолитических обитателей до казахских кочевников нового времени. С культом Солнца был тесно связан и характерный для всех туранцев культ огня, символизирующего вместе с Солнцем огненную мужскую стихию. Слово «солнце» и лежит в основе имени бога Танира (Танри), или Тенгри (Тенгира), которое переводится как «солнечный» (каз. тан, тувин., туркм. дан, англ. dawn (дон) – «рассвет, утро, заря»; архаичн. знач. «солнце»/русск. «день»). Специалистам-религиоведам хорошо известно о взаимосвязи культа Неба и Солнца. Указывая на эту связь, известный исследователь ранних форм религии Л. Штернберг пишет, что «…всякий раз, когда мы встречаемся с божеством Неба, мы видим, что за культом Неба непременно скрывается культ Солнца…»32.

Тенгрианство, с его верой в единого Бога, стало древним степным первоисточником, или культурно-историческим исходным ядром монотеистических ближневосточных вероучений – иудаизма, христианства, ислама и более раннего египетского единобожия – культа невидимого солнечного бога Атона. В связи с этим не удивляет заключение российского ученого Ю.Н.Дроздова о том, что существующие исторические данные «…свидетельствуют о том, что раннее христианство, как религия, формировалось в тюркскоязычной среде…»14.

По утверждению английского профессора Мэри Бойс, в расположенных к востоку от Волги степях Казахстана следует искать и истоки другой крупнейшей религии древности – зороастризма33. Это целиком подтверждается данными современной археологии. Так, в скифо-сакских Семиреченских курганах (Алматинская обл.) были найдены столы-жертвенники, связанные с культом огня, аналогичные зороастрийским. Как полагают исследователи, в основе религии «огнепоклонников» (зороастрийцев) лежали гораздо более древние натурфилософские и этические представления туранских ариев, принесенные ими из степей в Восточный Иран. Причем прежний философский элемент, доминировавший в этом учении, позднее уступил место элементу религиозно-мифологическому. Еще гениальный немецкий писатель и поэт Иоганн Вольфганг Гете (1749-1832), посвятивший немало времени изучению «Авесты», проницательно подметил, что прежний культ солнца, как источника света и жизни, в религиозной проповеди иранского зороастризма выродился в культ покорности.

«… Зороастр, – пишет Гете, – по-видимому, превратил изначально чистую, благородную, естественную религию в сложный ритуальный культ…»34. В данном случае мы имеем дело с вполне универсальным историческим явлением, при котором «чистый теизм» центральноевразийских скотоводов эволюционировал в адаптированное к местным «приземленным» условиям религиозно-нравственное учение. В учение, стремившееся сохранить и распространить на данном пространстве цивилизационной периферии континента те представления о мире и нравственности, которые были присущи каждому кочевнику с рождения, являясь для него столь же естественными, как и сам мир окружавшей его природы. «…Но в сердце Бог, а не в моленье…», – утверждал когда-то «последний  степной рыцарь», великий казахский воин и поэт Махамбет35.

По схожему историческому сценарию возникло большинство евразийских религиозных учений. Поэтому не удивительно, что основателями многих из них ранние источники называют именно выходцев из степного Турана. С приходом сакских кочевников I тыс. до н.э. в Индию было связано возникновения такого важного явления в идеологии древнего и современного мира, как буддизм. Традиция приписывает создание этого крупнейшего этико-философского учения, имеющего и в наше время сотни миллионов последователей, саку Сиддхарте Гаутаме (Шакья Муни). Турано-тенгрианские исторические корни, несомненно, имеет и основанное на почитании природы и культе духов предков главное вероучение японцев синтоизм («путь богов»). Одно из направлений этой религии так и называется – «тэнри», что на японском языке (как и на тюркском) означает «небесный владыка», или «Бог». До 1945 г. синтоизм был государственной религией Японии.

С этнокультурной средой потомков туранских кочевников («северных варваров») было связано и зарождение большинства религиозно-нравственных и философских систем в Китае. Учений, по-прежнему формирующих и определяющих мировоззрение многих современных китайцев. Важнейшим среди них стало конфуцианство, провозглашенное в эпоху Хань официальной религией ханьской династии. Создателем буддизма был выходец из среды военного дворянства чжоуского княжества Лу «учитель Кун» – Кун фу-цзы («Конфуций»), носивший весьма показательное в этнокультурном отношении прозвище «Жун». Поздних жунов VI в. до н.э., в котором жил Конфуций, уже можно считать ранними гуннами, являвшимися прямыми и непосредственными потомками первых. Это дает основание предполагать, что Конфуций происходил из среды туранских скотоводов раннегуннского исторического поколения.

В ряде случаев, когда связь между известным вероучением и его степным первоисточником не столь очевидна, установить ее можно благодаря некоторым сведениям ранних авторов. В данном отношении весьма показательна история происхождения манихейства («учения Мани») – одной из крупнейших религий древности. По сообщению греческого историка IV-V вв. Сократа Схоластика, некий скиф, поселившийся на восточных землях Римской империи, изложил свое степное представление о Боге. На основе изложенного ученик скифа по имени Буда написал четыре книги. После смерти Буды хозяйка, у которой он ранее проживал, умирая, передала все деньги и книги покойного своему воспитаннику Куврику. Куврик переехал в Персию, взял себе новое имя Ман (Манес) и стал проповедовать взгляды, изложенные в книгах скифского ученика Буды. «…Содержание этих книг, судя по их словам, христианское, а по догмам – языческое…» (Сократ Схоластик)21. Данное заключение греческого автора позволяет сделать единственно верный вывод: в книгах Буды были изложены основы тенгрианского вероучения туранцев.

В христианстве, исламе, индуизме и прочих известных верованиях, в мифологических представлениях и комплексах религиозно-мистических идей древних германцев и других народов отчетливо просматриваются сюжеты, заимствованные из мифологии и древнейшего эпоса внутриконтинентальных степей. В частности, Лев Гумилев отметил, что в тенгрианстве существовало утвердившееся представление о бессмертии души и загробном существовании. По замечанию этого же историка, в архаичной тюркской среде возникло представление и о «реке мертвых», по которой души умерших отправляются в «мир мертвых»36. По всей вероятности, эта река стала прообразом реки Стикс – главной реки подземного царства мертвых в религиозно-мифологических представлениях древних греков.

Этико-психологическое понятие древних тюрков «бузалай» – «прозрение, достижение высшей мудрости», воплотилось в идее «нирваны» (санскр. «угасание»), характерной для таких крупнейших религиозных учений как буддизм и джайнизм. «Нирвана», являющаяся центральным понятием для этих учений, это совершенное состояние души, освобожденной от материи и свободной от так называемой «сансары» – бесконечной игры рождений и смертей (перевоплощений). Идея самой «сансары» вероятнее всего тоже впервые возникла в ранней этнокультурной среде скотоводов Турана. Исследователи отмечают, что в представлении древних тюрков живые – это воплощение ранее умерших, совершающих извечный круговорот.

У древних тюрков существовало такое понятие как «ботан», под которым подразумевался класс демонических существ. Демонология, основанная на идее наличия различных полубожественных сущностей, способствующих или препятствующих человеку, была характерна для религиозно-мифологических представлений древних греков, индоариев и древних северных германцев. С различными классами демонических существ мы встречаемся, в частности, в «энциклопедии Древней Индии» –индоарийской «Махабхарате»37. Множество персонажей и сюжетов из германо-скандинавской мифологии тоже имеют своих «близнецов» в мифологии тюрков.

Это и сам бог Один, с его прямым туранским мифологическим двойником «одноглазым Ордеком», древнегерманский «мировой змей» Мидгардорм (Эрмунганд) со своим близнецом из тюркского мифа, «мировым змеем» казахов Оран-телегеем, «мировое дерево» древних германцев Иггдрасиль и его полный мифологический аналог, гигантское «мировое дерево» тюрков Байтерек («Великое дерево») и множество других совпадений38.

По словам европейского исследователя Франко Кардини, «…Элементы шаманства, мистерии, хтонических культов, присущие древней германской культуре и сгруппированные в мифо-культурный комплекс Водана-Одина…», имели туранское, или, как он выражается, «руническое», «алано-готское» происхождение39. Более точен в своей исторической характеристике религиозно-мистических представлений древних германцев российский исследователь Дмитрий Мадигожин, который отмечает следующую особенность их мифологии: «… Она использовала как основу устаревший на тысячу лет усеченный вариант древнеалтайской мифологии. Это был пласт верований, который в знакомой кочевникам иерархии духовных ценностей к этому времени (нач. I тыс. н.э. – авт.) составлял низшую, шаманскую часть культуры…»40.

Древнейшая мифология туранцев оказалась не менее важным первоисточником и для написания священных текстов мировых монотеистических вероучений. Так, явным заимствованием из нее является одна из центральных идей в христианском учении – идея о «непорочном зачатии сына божьего» Иисуса. Мотив «непорочного зачатия» отмечен в самых ранних пластах туранской мифологии и одним из его известных отражений в ней является, в частности, легенда о чудесном рождении Адая. Согласно ей, мифический предок крупного казахского племени Адай был рожден от божественного света, проникшего с неба в лежащую под сенью дерева праматерь адаев. Аналогичный мотив письменно зафиксирован в рукописи XV в. «Огуз-наме», по которой сам Огуз-хан – прародитель всех тюрков, родившийся уже богатырем, был зачат своей матерью от божественного света41.

Вместе с тем огромный, определяющий вклад внесли туранцы в развитие и укрепление многих вероучений, уже имевших распространение на том или ином пространстве цивилизационной периферии континента. Каждый раз в результате кочевнического завоевания завоеватели формировали не только господствующий класс созданного ими государства, но и новый общественный слой его религиозных деятелей. Отсюда, к примеру, множество христианских религиозных текстов на кыпчакском языке, оставленных после себя служителями армянской церкви, называвшими бога словом «Тенгри». Колоссальную работу по их переводу на русский язык, систематизации и изданию в трех огромных томах осуществил казахстанский ученый Александр Гаркавец. Отсюда и «святые земли Русской» Петр Ордынский и Пафнутий Боровский – прямые потомки золотоордынских завоевателей восточнославянских земель.

Как пишет Юрий Дроздов, существующие исторические данные «…позволяют предполагать, что терминология раннего христианства сформировалась в тюркскоязычной среде, вероятно, на территории Малой Азии, Сирии и, возможно, на территории Северного Египта. На тюркском языке, вероятно, были написаны и все первые тексты Священного Писания христиан. Перевод этих текстов с тюркского языка на древнегреческий, а затем и на латинский язык, вероятно, происходил в конце IV века, после установления господствующего положения католичества в Римской империи. Тюркскоязычные тексты Священного Писания, видимо, были уничтожены во времена инквизиции, как написанные на языке еретиков…»14.

Хрестоматийным примером религиозного деятеля – выходца из завоевательной кочевнической среды, служит личность Дионисия Малого, которого принято называть «скифским аббатом». Живший в V-VI вв. Дионисий, скифом, конечно же, быть не мог, и по мнению некоторых историков происходил из гуннской этнокультурной среды. Именно «скифом» Дионисием были составлены ортодоксальные Апостольские правила – свод постановлений, до настоящего времени определяющий порядок христианского богослужения в Церкви, иерархию церковных званий, порядок проведения религиозных праздников, постов и молитв. Этот «скифский аббат» обосновал дату «воплощения Христа», предложил таблицы, позволяющие исчислять дни Пасхи, и тем самым фактически создал, являющийся в своей основе церковным новый европейский календарь.

Происхождение туранцев

Исследователи не раз указывали на существование историко-культурной преемственности, соединяющей древнейших скотоводов центральноевразийского степного региона со всеми последующими поколениями его обитателей. Засвидетельствованные античными авторами образ жизни и этнографические особенности скифо-сарматских кочевников эпохи раннего железа практически полностью, едва ли не в мельчайших деталях совпадают с известными особенностями материальной и духовной культуры всех более поздних центральноевразийских номадов, включая казахское кочевое общество нового времени.

 Это позволило исследователям прийти к выводу об исключительном историческом консерватизме, а отдельным из них и о «застойности» культуры скотоводческих обществ Центральноевразийской степи, повторяющих, по выражению Арнольда Тойнби, «…вечно и неизменно свое движение по замкнутому кругу…»42. «…Номады отстраняют от себя все чуждое им благодаря замкнутости своей организации и своим нравам…», – ранее  его констатировал и «дедушка» немецкой геополитики Ф.Ратцель43. Важно подчеркнуть, что подобная характеристика скотоводческих обществ, тысячелетиями занимавших данный регион, находится в полном соответствии с универсальными свойствами явлений окружающего мира, излагаемыми в древневосточной философии.

Согласно даоскому учению, каждое из существующих в мире явлений имеет свой естественный системообразующий центр – внутреннюю «мужскую», характеризуемую «твердой» область, главным свойством которой является ее стабильность, основанная на неизменности и повторяемости происходящих в ней процессов. Важнейшим же качеством внешних, или «женских» пространств, расположенных вне границ центральных областей различных явлений, но образующих вместе с ними единую органичную систему, называются «мягкость» и, как следствие последней, «изменчивость».

Даоская философия характеризует «мужское начало» определением «и» – «единое», а женское определением «вань» – «многое». При простом сопоставлении этих универсальных по своему характеру свойств различных явлений с культурно-географическими особенностями исторического развития евразийского континента, мы видим следующее: сверхконсервативную во всех своих главных проявлениях, как во времени, так и на всем занимаемом ею пространстве внутриконтинентальную «твердую» область степных скотоводов и «мягкую», изначально земледельческую периферию континента, с непрерывно происходившим здесь процессом перемен – общественно-экономических, этнических, культурных и языковых.

В отличие от кажущейся «застывшей» на целые тысячелетия истории Центральноевразийской степи, в периферийных областях континента, для которых основной и исторически обусловленной была «цивилизационная» линия развития, возникали и уходили в прошлое государства, происходили изменения в области социальной и хозяйственно-экономической жизни, формировались новые этносы и появлялись новые языки.

Центральноевразийская степь играла роль «твердого» стержневого системного элемента общеисторического процесса, одновременно с этим являясь основным источником всех исторически значимых перемен, происходивших на цивилизационной периферии континента. Процесс поступательного развития последней обеспечивался периодической экспансией на ее территорию подвижных скотоводов из внутриконтинентальных степей, в результате которой ими создавались первичные или же «обновлялись» созданные ранее, но уже одряхлевшие и утратившие потенциал для дальнейшего развития цивилизации.

Именно с данным движением связывает все историческое развитие Европы известный английский ученый Хэлфорд Макиндер, который пишет о следующем: «…Через степи из отдаленных и неизвестных уголков Азии направлялась в створ, образуемый Уральскими горами и Каспийским морем, начиная с V и по XVI столетие беспрерывная чехарда номадов-туранцев: гунны, авары, болгары, мадьяры, хазары, печенеги, куманы, монголы… Похоже, что даже нашествие гуннов было отнюдь не первым в этой «азиатской» серии. Скифы из рассказов Гомера и Геродота, питавшиеся молоком кобылиц, скорее всего, вели такой же образ жизни и относились, вероятно, к той же самой расе, что и позднейшие обитатели степи… Большая часть современной истории может быть написана как комментарий на изменения, прямо или косвенно являвшиеся последствиями тех рейдов…»13.

Историческая «твердость» внутриконтинентального степного пространства, нашедшая свое выражение в многотысячелетнем этнокультурном консерватизме его обитателей, была обусловлена как спецификой их хозяйственной деятельности, так и необычайной  древностью сформировавшейся здесь культуры. Непрерывное эволюционное развитие и традиционализм каменной индустрии на территории Турана (центрального урало-казахстанского региона внутриконтинентальных степей) отметили уже специалисты по позднему палеолиту. Исследования последних десятилетий опровергают и теорию о проникновении в урало-казахстанские степи мезолитических культур извне, уверенно доказывая их происхождение на местной позднепалеолитической основе.

Вместе с тем, ни в современной российской, ни в казахстанской науке не ставится под сомнение и формирование неолитических культур региона на материальной базе урало-казахстанских мезолитических племен. Еще более очевидна для исследователей генетическая связь урало-казахстанского энеолита с предшествующими неолитическими культурами Турана. Энеолитические племена урало-казахстанских степей, в свою очередь, стали основой формирования той этнокультурной общности, с которой многие крупнейшие ученые прочно связывают начало новой исторической эпохи – бронзового века. А именно, общности ариев-андроновцев, ираноязычность большинства племен которых на основании анализа огромного и разнообразного материала отрицает сам основоположник андроноведения К.В.Сальников44 и уверенно считает тюркоязычным крупнейший советский археолог С.С.Черников45.

О несомненном этнокультурном единстве урало-казахстанских скотоводов-металлургов бронзового века с обитателями этого региона мезолитического, неолитического и энеолитического времени сегодня утверждается уже в десятках исследований авторитетных российских специалистов. Основываясь на глубоком изучении, анализе и обобщении имеющихся археологических и исторических источников, к признанию столь древних истоков формирования внутриконтинентальной степной этнокультурной общности пришла и современная казахстанская наука.

Согласно заключению отечественных ученых, центральная часть Евразийской степи (Урало-Казахстанский регион) «…являлась территорией, где очень динамично происходили культурно-исторические процессы. Степь, как особая экологическая система, определила самостоятельные закономерности развития материальной и духовной культур ее  населения от позднекаменного века до средневековья. В евразийских степях в конце каменного века начала формироваться степная цивилизация, признаки которой заключаются в выработке специфического хозяйственно-культурного типа. В условиях природно-климатической стабильности формировались обряды и традиции в духовной и сакральной сферах. Именно эти закономерности определили историческую перспективу развития степной цивилизации, ее независимое существование от земледельческих культур Востока в эпоху бронзы и раннего железного века…»46.

Язык Турана

Исторический сверхконсерватизм внутриконтинентального степного региона, выразившийся в неизменности сложившегося здесь в глубочайшей древности хозяйственного уклада, общественно-социального строя и культурных особенностей, неизбежно подводит и к вполне логичному выводу о закономерном, исторически обусловленном консерватизме языка его обитателей. Этнокультурный консерватизм порождает этнокультурную преемственность, которая, безусловно, подразумевает и языковую преемственность различных исторических поколений представителей данной этнокультурной традиции.

Подобный вывод соответствует всем ранее выдвигавшимся различными исследователями предположениям о тюркоязычности абсолютного большинства скотоводческих народов, с глубокой древности обитавших на пространстве Центральноевразийской степи. Так, известный европейский ученый Е.Блоше пришел к заключению, что имя Тура (т.е. племени Тур) – одного из главных героев древнеарийской «Авесты», невозможно отделить от названия степей Турана (Turya), а сам авестийский Тур был «…вне всякого сомнения предков тюрков…»47. Поэтому не случайно уже в самых первых серьезных исследованиях в области тюркологии, появившихся только в конце XIX в., была отмечена необычайно глубокая архаичность тюркских языков.

Сопоставляя эту удивительную для лингвистов особенность языка тюрков с общеисторическими  закономерностями языкового развития, казахский языковед и культуролог О.Сулейменов пишет: «…Слово плохо выдерживает испытания временем. Оно развивается, теряя и приобретая новые звуки, меняя смысл. Время не стоит на месте, и язык находится в постоянном движении…». Однако при этом он отмечает, что вопреки указанной закономерности в развитии мировых языков, «…тюркское слово консервативно и сверхпрочно…»12. О глубочайшей древности и консерватизме тюркских языков, что является «…непреложным и разительным фактом…», заявляет академик С.Е.Малов – ученый, получивший признание во всем научном мире как один из самых выдающихся исследователей-тюркологов ХХ столетия48. К такому же выводу приходит и другой известный русский востоковед и лингвист академик Н.Я. Марр, который пишет: «…какая громадная общественная работа, какой громадный, отражающий ее динамический языкотворческий процесс пройден турецкими (тюркскими) языками, чтобы достичь того статического состояния, того консерватизма, который отличает турецкие (тюркские) языки…»49.

К аналогичному заключению пришел и крупнейший дореволюционный российский ученый-языковед Н.С.Трубецкой. Указывая на необыкновенную консервативность и глубокий архаизм тюркских языков, он делает вывод, что их структурное совершенство является следствием многотысячелетнего самостоятельного внутреннего развития и характеризует их следующим образом: «…Тюркские языки очень близки друг к другу… Поражает трезвая экономия грамматического инвентаря. Принцип расположения формальных элементов слова проводится с неумолимой последовательностью. Та же логическая схематичность и последовательность наблюдается и в области синтаксиса… До технического совершенства агглютинирующих алтайских языков индоевропейским языкам еще далеко…»27. «Корневая» устойчивость тюркских языков агглютинативного типа, принципиально отличающая их от фонетически неустойчивых флективных «индоевропейских» языков, одновременно служит и глубоким историческим символом многотысячелетнего этнокультурного единства населения Турана.

На базе накопленного на сегодняшний день объема научных данных вполне уверенно прослеживается этнокультурная преемственность населения Центральноевразийской степи от эпохи неолита до времени господства на ее пространстве средневековых тюркских кочевников. У ученых не вызывает никаких сомнений, да и не может вызвать, происхождение современных тюрков от так называемых «древних тюрков». Вполне доказано, что древние тюрки являются потомками гуннов второй пол. I тыс. до н.э. – нач. I тыс.н.э. Ранние гунны, в свою очередь, происходят от европеоидных кочевников-жунов,  о тюркоязычности которых сообщает древнекитайская литература и что подтверждено исследованиями современных китайских и западных ученых. Причем сами тюркоязычные европеоиды-жуны, что очень важно для понимания генезиса тюрков, возникли не на пришлой, а на древнейшей местной европеоидной этнической основе. Согласно данным крупнейшего советского антрополога В.П.Алексеева: «…Эпоха проникновения европеоидов в Центральную Азию может быть предположительно отодвинута до энеолита, а их ареал раздвинут до Внутренней Монголии…»84.

Вместе с тем со скотоводами жунами китайских источников прочно связывается и возникновение этнокультурной общности саков, или сарматов, являвшихся восточной ветвью единокровных им «западных» (причерноморских) скифов. Предпринятые в прошлом попытки этнически разделить западных и восточных скифов были признаны научным сообществом как совершенно несостоятельные. К настоящему времени многие российские и западные исследователи пришли и к выводу об этнокультурном единстве скифов с их историческими предшественниками в Северном Причерноморье киммерийцами. Несомненным для современной науки является тот факт, что все ранние кочевники степей (скифы, сако-сарматы и др.) – это потомки внутриконтинентальных андроновцев бронзового века.

Весьма логично и определенно высказался по этому вопросу еще крупнейший советский историк-востоковед А.Н. Бернштам. Данный ученый, считающийся убежденным сторонником теории ираноязычности скифо-сарматов, тем не менее приходит к следующему выводу:  «…Непосредственным субстратом турецкого (тюркского) этногенеза являлось гуннское общество, непосредственным же предшественником последнего – скифское. Гунны, как азиатские, так и европейские, выросли на скифской почве. Теории, связывающие гуннов с турками (тюрками) прокладывают путь к тому, чтобы называть и скифов турками (тюрками) …»50.

Если в 30-х годах ХХ в., когда Бернштамом были написаны эти строки, вопрос об этнической принадлежности гуннов еще активно дискутировался, то в настоящее время гунны рассматриваются научным сообществом как несомненные тюрки. Тюркоязычность гуннов признали такие крупнейшие ученые, как Аристов, Грумм-Гржимайло, Бартольд, Иностранцев, Артамонов, Гумилев, Пельо, Габен, Малов, Кляшторный и многие другие. Согласно заключению Юрия Дроздова: «В целом, результаты многолетних исследований ученых ряда поколений, а также прямые и косвенные данные имеющихся письменных источников дают основание утверждать, что скифы были тюркскоязычным народом. Однако, несмотря на большое количество работ, посвященных предметному доказательству тюркскоязычности скифских народов, выводы их авторов до сих пор не восприняты официальной исторической наукой…»14.

Уже в XIX в. британский ученый-синолог Э.Х.Паркер, изучивший большое количество оригинальных китайских источников, пришел к выводу, что теория многоэтничности степного общества Центральной Евразии в корне неверна. Согласно его заключению, многоэтничность была характерной чертой именно оседлого мира51. О тюркоязычности всех скифов или их восточного крыла саков (сарматов), которых современная наука превратила в неких «иранцев», о существовании тюркоязычных кочевников Восточной Европы скифо-сарматской эпохи, в прошлом утверждали очень многие известные зарубежные, российские и советские исследователи.

В их числе венгерский языковед и историк Геза Куун, убедительно доказавший тюркоязычность всех скифов в своей знаменитой работе «Кодекс куманикус», выдающиеся западные ученые Фридрих Хирт и Эдуар Шаванн, пришедшие к заключению о тюркоязычности «индоскифов». Среди них такие авторитетные в научном мире ученые, как А.Мордман, А.Вамбери, А.Надь, П.Шафарик, Н.Я.Аристов, В.В.Бартольд, З.Ямпольский, Р.Г.Кузеев, И.В.Пьянков, последний из которых прямо заявил, что в древних источниках под будто бы ираноязычными массагетами (восточными скифами) «…имеются в виду вполне реальные тюрки…»52. О том, что в III в. – эпоху господства в западной части степей алано-сармато-готских кочевников, они были заняты тюркоязычными племенами, фактически утверждает и такой известный советский тюрколог, как Д.Еремеев: «…В III-IV веках тюркские племена, бесспорно, представляли собой многочисленных и постоянных соседей народов Малой Азии, Кавказа и Балкан…»53.

О существовании некоего «сильного тюркского ядра» у крупнейших скифо-сакских племен (амюргиев, тиграхауда и др.) сообщает и сам апологет их ираноязычности академик А.Н.Бернштам54. Согласно заключению Н.Аристова, восточные скифы усуни были западным крылом южносибирских тюркоязычных европеоидов кыргызов80. Поэтому вполне закономерно, что Бернштам, наряду с академиком В.Бартольдом и К.Ширатори, в итоге пришел к признанию тюркоязычности не только усуней, но и других восточных скифов – кангюев. Тюркоязычность всей этнической массы скифов уверенно доказали в своих исследованиях такие ученые, как Х.аль-Габаши, С.Арсал, З.Тоган, И.Дурмуш, российские кавказоведы И.М.Мизиев и К.Т.Лайпанов. Известный советский историк А.П.Смирнов рассматривал считающихся ираноязычными сарматов и алан, как доминирующий компонент тюркоязычных болгарских племен. С этим согласно большинство специалистов. Однако, если бы абсолютно преобладавшие в болгарском объединении алано-сарматы действительно были бы ираноязычными, то и оно, несомненно, оказалось бы ираноязычным, а не тюркоязычным.

Такие выдающиеся ученые ХХ века, как советские академики языковед С.Е.Малов и археолог А.П.Окладников, утверждая, что по меньшей мере с середины I тыс. до н.э. степи Восточной Европы занимали тюркоязычные племена, тем самым еще раз подтверждают и тюркоязычность всех западных скифов. «…Я не могу ответить, где впервые появились, образовались и жили тюрки: на востоке – в Центральной или Средней Азии и в Сибири, или на западе – в южнорусских степях или Волжско-Уральском бассейне. Могу только сказать, что за пять веков до н.э. тюрки жили там, где они живут и теперь. В Европе древнейшими местами обитания тюрков были: р.Дунай, нижнее и среднее течение Волги, бассейн Урала. В Средней Азии они жили около культурных стран Хорезма, Согда и др. Тюрки проникали на Кавказ и Малую Азию…», – пишет С.Малов48.

Но в исторической науке продолжает доминировать ошибочное представление о языке скифов как об одном из ранних восточноиранских языков. Между тем эта теория, прочно утвердившаяся в свое время в советской исторической науке (И.М.Дьяконов, А.И.Попов и др.), по целому ряду причин является наиболее слабой из числа всех выдвинутых на сегодня теорий о предполагаемом языке скифов – «кельтской», «летто-литовской», «германской» и других.

Возникшее в глубокой древности противопоставление скотоводческого Турана и земледельческого Ирана было не только противопоставлением двух совершенно разных культурно-хозяйственных общностей. Данное размежевание происходило на стыке огромных по своим размерам географических пространств, каждое из которых являлось древнейшей территорией проживания различного по своему этническому и даже расовому происхождению населения.  Еще Карл Маркс, изучая историю стран Востока, правильно отметил такую закономерность: «…У всех восточных племен можно проследить с самого начала истории общее соотношение между оседлостью одной их части и продолжающимся кочевничеством другой части…». Поэтому все теории, отстаивающие «ираноязычность» какого-либо поколения номадов Турана, столь же исторически абсурдны, как и любые предположения о возможном существовании на его пространстве неких изначально земледельческих по своей культурной принадлежности корейских, китайских или же славянских родоплеменных кочевнических групп. Как комментирует эту ситуацию российский исследователь И.М.Мизиев: «…Существует множество примеров превращения кочевников в оседлое и полуоседлое население, а вот обратное развитие – явление достаточно феноменальное, которое вряд ли можно обосновать…»55.

Основываясь на результатах собственных научных изысканий и анализируя материалы исследования западного ученого Ж.Дейе, пришедшего к выводу, что родина ираноязычных племен и коренные области их обитания в эпоху бронзы находились далеко к югу от степей Казахстана, известный советский археолог В.Сарианиди заявил следующее: «…Новые археологические материалы заставляют с большой осторожностью относиться к старой теории о связи ираноязычных племен с преимущественно скотоводческими племенами Средней Азии…»56.

Алано-осетинская концепция, ставшая важнейшей научной основой, на которой зиждется ложная теория «ираноязычности» скифо-сарматов, не выдерживает никакой критики. Возникновение средневековой Кавказской Алании, частью которой оказались и земли местных ираноязычных осетинов, возникла вследствие завоевания этой территории тюркоязычными кочевыми аланами. Родоплеменное наименование последних («алан») стало общим именем всех народов, включая и осетинов, населявших это многонациональное раннефеодальное государство кон. IX – XIII вв. Еще известный средневековый арабский историк и путешественник Абул Фида, говоря об основателях аланского государства, четко заявил: «…Аланы – суть тюрки, которые приняли христианство. Они в большом количестве обосновались в этой стране, а также к западу от (дербентских) Ворот…»29.

Удивительно, но ни один из апологетов  этой теории не задался элементарным вопросом, почему приписываемый скифо-сарматам иранский язык сохранился лишь в одной из небольших областей всего северокавказского региона. Региона, который и сам по своим общим размерам занимает географически крошечную территорию в сравнении с гигантскими масштабами Центральноевразийской степи. И это при том, что скифы и сарматы господствовали на основной части степей в общей сложности целое тысячелетие. Но при этом нигде, кроме маленькой Осетии, никаких других следов существования иранских языков на всем этом сверхобширном пространстве так  и не обнаружили. Как не обнаружили ни в одном другом сопредельном со степью регионе, за исключением собственно земледельческого Ирана, с которым степной Туран граничит на одном из отрезков своих протяженных южных пределов.

Огромным «камнем преткновения» на пути теории ираноязычности скифо-сарматов среди множества других «камней» являются, к примеру, и славяно-индийские языковые связи. Ученые так и не смогли прийти к пониманию того, как восточноевропейские славяне сумели установить прямую связь с Индией, минуя гигантское и будто бы «ираноязычное» степное море.

Историки, утверждающие об ираноязычности скифо-сарматов, как правило, ссылаются на труды осетинского ученого В.И. Абаева57. Между тем этимологизация известных науке скифских и сарматских слов (всего ок. 360), осуществленная за последние десятилетия на основе тюркских языков, оказалась гораздо более убедительной в сравнении с абаевской. Так, в отличие от весьма произвольной этимологизации Абаева, основанной на иранской лексике, тюркоязычная этимологизация данных слов, проведенная тем же татарским ученым М.Закиевым, по общему признанию специалистов-языковедов обладает строгим научно-этимологическим подходом, системна в структурном отношении, а потому и более достоверна в научно-историческом отношении58.

Кроме того, значительная часть скифских слов, этимологизированных Абаевым, была признана известным западным исследователем Г.Дерфером древними тюркизмами в иранских языках. Результаты новейших исследований свидетельствуют и об ошибочности мнения советского ученого А.И.Попова, что «…царские скифы говорили на языке, близком к древнеиранскому…»59. Азербайджанский исследователь З.Гасанов достаточно уверенно доказал, что изученный им материал языка так называемых «царских скифов» обладал аналогичным тюркской речи агглютинативным строем. Следовательно, ни иранские, ни другие «индоевропейские» языки к языку скифов никакого отношения не имеют60. Согласно выводу российских исследователей Ю.Д.Петухова и Н.И Васильевой, названная теория является «…застарелым мифом об ираноязычности скифов, который с лингвистической точки зрения никак не обоснован…»61.

Данные авторы, отстаивая собственную и по сути ошибочную концепцию славяноязычности древнейшего населения степного Турана, тем не менее пришли к двум очень важным научным заключениям. В их совместной работе аргументированно доказывается, что историческое развитие на континенте определялось движением скотоводческих племен из Центральноевразийской степи, и эти племена не были ираноязычными. В связи с чем представляется вполне целесообразным и последующее цитирование отдельных фрагментов их работы.

Как пишет Ю.Н.Дроздов, «…Анализ этнонимии скифских племен показал, что вся она была тюркскоязычной. Ряд современных ученых и специалистов в своих работах убедительно доказали, что скифы были тюркскоязычным народом. И это прямо подтверждается данными средневековых западноевропейских письменных источников…». Не только европейских. В одних лишь китайских источниках, переведенных на русский язык Н.Я.(Иакинфом)Бичуриным, содержатся десятки прямых указаний на тюркоязычность родственных причерноморским скифам восточных скифов62.

Неопровержимым доказательством тюркоязычности общей массы восточных скифов (сако-сарматов) стали и отдельные, но очень важные в научном отношении эпиграфические данные. Еще в 1960 г. при раскопках сакских захоронений V – IV вв. до н.э. на берегу Иртыша, известный археолог Ф.Арсланова обнаружила древний амулет в виде головы оленя-марала. Культ белого оленя-охранителя под названием «Ақ марал» («Белый марал») был известен у кочевых казахов начала ХХ в. и сохранился у современных тюрков Горного Алтая. На одной из сторон найденного археологами сакского «иртышского» амулета имелась запись на чистейшем тюркском языке – «Ақ сақын» («Белый олень-марал»)63.

Крайне разрушительными для теории ираноязычности скифов оказались и выводы украинских ученых. Основываясь на обширном комплексе новейших научных данных, скифологи В.И.Ильинская и В.А.Тереножкин заявили о том, что эти данные неопровержимо свидетельствуют о глубокой генетической, корневой связи скифской культуры «звериного стиля» с тюркоязычными народами Алтая и Сибири. О прочной связи с территорией, где не было и не могло быть ираноязычного населения. Поэтому пришедшие «из Азии» (Геродот) в причерноморские степи скифы были носителями культуры тюркских народов, а следовательно, и сами должны были быть тюркоязычными64.

Вместе с тем существует и другой, значительно более простой и убедительный научно-доказательный метод, подтверждающий этнокультурную гомогенность тюркских и скифо-сарматских кочевых племен. Для этого достаточно провести простое сопоставление родовых тамг тех и других. Тамга – это особый графический знак- метка, сугубо индивидуальный, как военное знамя и боевой клич-«уран» для каждого отдельного степного рода. Важнейшим хозяйственным значением родовых тамг было таврирование скота. Родовые тамги, использовавшиеся туранцами как метки для скота, возникли уже тогда, когда в Туране стало доминировать скотоводческое хозяйствование. Следовательно, еще в неолите.

Такими средневековыми, более поздними и современными учеными, как Рашид-эд-Дин, Махмуд Кашгарский, Абулгази-хан, А.Аристов, А.Харузин, Н.Гродеков, А.Левшин, Л.Мейер, В.Ольховский, И.Казанцев, Н.Мынжани, О.Акчокраклы, Р.Кузеев, В.Драчук, Э.Соломоник, А.Гертман, Х. Пэрлээ, Т.Досанов и другими было собрано, а затем опубликовано множество родовых тамг кочевников Евразии65. Древние восточноскифские (сако-сарматские) тамги были выбиты в камне, запечатлены на остатках кушанских крепостных укреплений в Дальверзин-тепе, Гандхаре и Кундузе, изображены на сырцовых кирпичах из Балха, Халчаяна и Кейкобадшаха. Исследования показали, что большинство родовых тамг современных тюркских народов – казахов, туркмен, кыргызов, башкир, кара-калпаков, ногаев, кумыков и других, числятся среди засвидетельствованных наукой родовых тамг восточноскифских племен VII – II вв. до н.э.

Одним из главных аргументов сторонников теории ираноязычности андроновцев бронзового века – прямых предков скифо-сарматских кочевников, оказались материалы современного иранского языка. В нем обнаружили отдельные слова, общие с угро-финскими, что стало основанием для возникновения научной теории о древней северной прародине иранцев. При этом авторы данной теории совершенно проигнорировали такое исторически важное и фундаментальное в научном отношении явление – глубокую генетическую близость угро-финских языков именно с тюркскими, а вовсе не с иранскими языками. Как раз по этой причине современная наука и объединила в единую урало-алтайскую языковую семью родственные угро-финские и тюркские языки.

Угро-финские народы являются одними из древнейших народов Европы. Их языковые связи с тюрками возникли в очень глубокой древности. Науке известно, что подобная степень  языкового родства могла быть достигнута только при условии многотысячелетнего обитания угро-финнов и тюрков на смежных территориях. Естественная граница между ними пролегает, как и в прошлом, в районе Южного Урала, к северо-западу от которого проживал и продолжает проживать основной массив угро-финских народов.

В научных исследованиях последних десятилетий все более настойчиво раздаются призывы к кардинальному пересмотру ложной концепции ираноязычности древнейших степных племен. Комментируя эту тенденцию, казахский ученый Едыге Турсунов пишет: «…Детальный и разносторонний анализ материалов о культурной и генетической истории андроновских племен показал, что концепция их иранского происхождения возникла лишь как рабочая гипотеза в пору первоначального, предварительного накопления археолого-антропологического и историко-лингвистического материала и что теперь, когда собраны неизмеримо более обширные и достоверные сведения об андроновцах, эта рабочая гипотеза, в силу традиции получившая права едва ли не научно подтвержденного факта, имеет под собою чрезвычайно шаткое основание…»66.

Евразийские языки

Важнейшим свидетельством существования в прошлом единого центра, из которого шло распространение схожих явлений, отмеченных наукой в культуре многих евразийских народов, являются и данные современной лингвистики. О.Сулейменов в своей книге «Аз и Я», вызвавшей в свое время нешуточный переполох в академической научной среде СССР, а затем ее массовое изъятие из продажи и библиотек, пишет: «…Народы мира сохранили драгоценный шифр тысячелетий – это язык, источник исторических сведений, который является объективным, беспристрастным документом прошедших эпох. Он лишен предвзятости, он вне временных предрассудков и не подлежит идеологическим колебаниям…». И далее: «…Выскажу мысль фантастическую. Некий неизвестный нам народ V – IV тыс. до н.э. покоряет мечом и богом некоторые европейские и некоторые азиатские народы, и за века правления откладывает в разных по происхождению языках общий слой лексики и вместе с ней неопределенное количество грамматических черт…»12. Сегодня «фантастическая  мысль» известного языковеда и культуролога, высказанная им четыре десятилетия тому назад, приобретает все более реальные научно-исторические очертания.

В результате многотысячелетнего движения покидавших Туран скотоводческих племен, их язык, который и сам проделал весьма долгую эволюцию, оказал существенное воздействие на формирование языков многих народов Евразии. В ряде случаев степень воздействия была настолько глубокой, что это закономерным образом привело к появлению в науке «индоевропейской», «ностратической» и некоторых других фундаментальных по своему характеру, но ложных по сути теорий лингвогенеза. Принципиальной ошибкой сторонников этих теорий является стремление объяснить определенную близость исследованных ими языков, не связующим эффектом языкового адстрата (суперстрата) – исторически наложившегося сверху общего языкового слоя, а напротив, единством древнейшего субстрата (нижнего базового слоя).

Уже в прошлом специалисты отметили, что в «арийских» языках – языках иранских и индийских ариев, широко представлена терминология «индоевропейского» происхождения, связанная со скотоводством. Вместе с тем данные «арийских» и других «индоевропейских» языков говорят и об иной, крайне важной их особенности – об исторически парадоксальных глубоких расхождениях в земледельческих традициях. Наряду с этим отдельные исследователи обратили свое внимание на то, что «общеиндоевропейское» представление о загробном мире реконструируется на основании лингвистического материала опять же почему-то как «пастбище». И это при том, что историческое прошлое большинства этих народов было прочно связано с земледелием.

Одно лишь это позволяет предполагать, что так называемой «эпохи индоевропейского единства», предшествовавшей его гипотетическому распаду,  никогда не существовало. Из чего следует, что и сам чрезмерно затянувшийся научный поиск первоначальной исторической области формирования, или так называемой «прародины индоевропейцев», совершенно бессмыслен. Указанные факты неумолимо свидетельствуют об одном – глубоких этнических различиях, существовавших между земледельческими народностями, выступившими в качестве субстратного (базового) слоя населения при формировании народов, впоследствии искусственно объединенных под названием «индоевропейских».

К признанию данного исторического обстоятельства уже пришли многие исследователи. О полной несостоятельности научной концепции об индоевропейском пранароде  заявляют западные ученые У.Брей и Д.Трамп, которые пишут: «…Как это впервые было показано сэром Уильямом Джонсом в 1786 г., термин «индоевропейцы» можно с уверенностью применять лишь к лингвистическому материалу, так как он плохо коррелирует с антропологическими и археологическими материалами…»67. Еще более тверд и категоричен в этом вопросе известный ирландский исследователь Дж.П.Мэллори: «…С точки зрения археологии теория прародины является искусственным конструктом и состоит, по меньшей мере, из двух отличающихся друг от друга культурных ареалов, начиная уже с эпохи мезолита. Другими словами, нет никаких культурно-исторических оснований предполагать использование единого  языка мезолитическим населением от Прибалтики до Каспийского моря. Нет также основания говорить о наличии зоны контактов в этом ареале, о сходстве физического типа или каких-то других явлениях, которые позволяли бы сделать вывод о существовании языковой общности…».

И далее: «…В итоге получается, что раннеиндоевропейский мир включал различные регионы, разбросанные в пространстве от Прибалтики до Анатолии, а на востоке захватывающие степные регионы. Возможность объединения этих разнородных географических элементов в единую «теорию поля», похоже, так же далека от индоевропейцев, как и построение сходной теории в физике…»68. Концепция же «большого взрыва», будто бы механически разбросавшего архаичных индоевропейцев из некоего единого центра их этногенеза в разные стороны, по признанию большинства ученых, с научной точки зрения совершенно несостоятельна. По точному замечанию российского исследователя И.М.Мизиева: «…Вообще в антропологии встречаются странные явления: к примеру, шведы и латыши блондины-индоевропейцы, синегалы и бенгальцы тоже индоевропейцы, но чернокожие и это почему-то никого не удивляет…»56.

Все это подтверждается обобщающим и фундаментальным выводом, к которому еще в начале ХХ века пришел крупнейший французский языковед Антуан Мейе, отметивший следующее: «…У каждого из индоевропейских языков свой собственный тип: произношение и морфология каждого из них характеризуется своими особыми чертами. Едва ли можно предположить иные причины этого своеобразия, к тому же глубокого, кроме тех особенностей, которыми характеризовались  языки прежнего населения, сменившегося индоевропейским. Это влияние языков, смененных индоевропейским, называется «действием субстрата»…»69.

Данный вывод выдающегося французского исследователя необходимо безоговорочно принять, внеся в него единственную, но принципиально важную поправку. Язык, наложившийся на все «прежние, обладающие собственным типом и особыми чертами» (Мейе) языки указанной группы народов, являлся вовсе не неким «индоевропейским» («праиндоевропейским») языком, территория развития и возможные исторические носители которого по-прежнему остаются загадочными для науки. Этот древнейший язык, происхождение которого уходит глубокими корнями в неолит и даже в более ранние периоды каменной эпохи, тысячелетиями принадлежал в целом этнокультурно гомогенному скотоводческому населению Центральноевразийской степи.

В своей работе «Аз и Я» О.Сулейменов отмечает следующее: «…Если бы индоевропейские языки сравнили с тюркскими, то этот столп (теория праиндоевропейской общности. – авт.) рухнул бы без особого шума. Сравнение показало бы, что индоевропейские языки заимствовали у тюркских языков и лексику, и грамматику на всех уровнях…»12. И такое заимствование было колоссальным. Во многих европейских и азиатских языках за тысячелетия сформировался огромный пласт лексики, объединяющий их с древнейшими и более поздними тюркскими языками. Сама логика развития исторического процесса на континенте подсказывает, что данные языковые схождения были обусловлены не влиянием многочисленных европейских и азиатских языков на язык консервативного внутриконтинентального  туранского общества, а наоборот, периодическими завоеваниями носителей этих языков степными туранцами. По замечанию выдающегося российского лингвиста Н.Трубецкого: «…В языках всех тех народов, с которыми тюрки приходили в соприкосновение, всегда масса тюркских слов…»27.

Весьма показательной в данном отношении является, к примеру, история происхождения слова «хмель». В различных европейских языках оно звучит почти одинаково: др.исланд.хумли, хумла, хумаль; англосакс. хымеле; старонемецк. хомеле; латинск. хумулус; греч.хоумеле; финск. хумала; венгр. комло; славян. хмел, хмели, хмель; волжско-булг. хумлағ; чуваш. хәмла и хөмла. Согласно крупнейшим мировым этимологам и историкам Р. Коберту, Э. Куну, Э. Бернекеру, М. Фасмеру и другим, впервые хмель для пивоварения стали использовать северо-западные тюрки и восточные финны. Причем, по мнению самих финских ученых (М. Рясанен и др.), финское название хмеля (humala) было заимствовано древними финнами прямо из тюркского волжско-булгарского языка. По утверждению вышеназванных ученых, хмель стали использовать на Западе лишь вследствие Великого переселения народов, на основном этапе которого главенствовали прямые предки волжских булгар и чувашей – гунны70.

Между тем в современном языкознании  утвердилось ошибочное представление и о том, что обширные лексические совпадения, существующие, к примеру, в иранских и тюркских языках возникли главным образом в результате внедрения множества слов иранского происхождения в тюркские языки. Вследствие этого в науке сложилась порочная практика едва ли не каждое тюркское слово, схожее с иранским, считать «иранизмом». Эта практика основана на известной идее о неком естественном многовековом одностороннем влиянии мира «культурных иранцев», с их прочными религиозными и литературными традициями, на «варварский» мир тюркских кочевников.

Если основную часть многочисленных лексических схождений в иранских и тюркских языках объяснять исключительно влиянием первых на вторые, потребуется признание многих фактов, в культурно-историческом смысле более чем парадоксальных. В частности, констатации того удивительного явления, что многотысячелетние степные скотоводы-тюрки могли заимствовать у оседлых земледельцев иранского происхождения большинство терминов, связанных со скотоводством. Причем не только тюрки, проживавшие в срединных и не столь удаленных от Ирана регионах Центральноевразийской степи. Но и обитавшие далеко на востоке, в притаежных областях Сибири, о каких-либо активных и тесных контактах которых с иранским миром можно рассуждать лишь гипотетически.

В своем фундаментальном четырехтомном труде «Тюркские и монгольские элементы в новоперсидском» западный исследователь Г. Дерфер показал полную несостоятельность научной традиции относить все слова в тюркских языках, имеющих свои соответствия в персидском и арабском языках, влиянием последних. Он убедительно доказал, что абсолютное большинство так называемых «иранизмов» и «арабизмов» в тюркских языках, напротив, являются тюркизмами в иранском и арабском языках71. Взаимоотношения Турана и Ирана тысячелетиями строились по принципу «одностороннего движения» больших масс подвижных скотоводов по направлению из Турана в Иран. Активные миграции номадов по южному  «иранскому маршруту» привели к тому, что почти вся известная нам история Ирана превратилась в историю правления в нем иранизированных династий туранского происхождения.

Аналогичный подход справедлив и по отношению к тюрко-арабским языковым связям. Если арабы называют горло словом «хүлкүм», то это никак не означает того, что вполне заурядное и не имеющее никакого отношения к литературной и религиозной лексике казахское слово «құлқын» (горло) является арабизмом. Поэтому правильную позицию в этом вопросе занимает выдающийся казахский ученый-фольклорист Едыге Турсунов, по словам которого: «…Влияние арабской культуры на казахскую чрезвычайно преувеличено, хотя на самом деле оно было минимальным, не выходящим за пределы поверхностных культурных контактов…».

Шведский историк и языковед XVIII в. Иоханн Ире («Предисловие к шведско-готскому лексикону»), сделавший вывод о том, что греческий, латинский, германские и славянские языки происходят от единого корня – «скифского», был по-своему прав72. Конечно, названные им языки не происходят от одного корня и их скорее породнили схожие элементы кроны. Но несмотря на это, Иоханн Ире сумел назвать «точный адрес» проживания народа, сблизившего эти языки. Это древняя внутриконтинентальная тюркоязычная Ариана (Туран) – Центральноевразийская степь.

Расовые особенности туранцев

Еще в середине прошлого века наиболее известный казахстанский антрополог О. Исмагулов на анализе обширного краниологического (греч. кранион – «череп») материала пришел к выводу об «…автохтонности (местном происхождении) антропологического типа современных казахов, который в исходный момент представлял древнеказахский (андроновский) европеоидный тип…». По заключению этого специалиста, монголоидные примеси в антропологический состав местного населения были привнесены еще в глубокой древности племенами азиатского происхождения. Как пишет Исмагулов: «…Постепенное наслоение монголоидных элементов на древний европеоидный пласт местных племен в конечном счете привело к образованию морфологических особенностей современных казахов…»73.

Этот вывод вполне согласуется со сведениями из древнекитайских летописей, в которых тюркоязычные гунны и древние тюрки чаще всего фигурируют в образе «рыжих обезьян», «рыжеволосых демонов» или «цветноглазных варваров», и современными данными по антропологическому составу тюркских народов. Согласно научной статистике, 60% ныне живущих тюрков относится к большой европеоидной расе, около 30% к переходной (смешанной) туранской расе и приблизительно 10% к южносибирскому типу большой монголоидной расы. В число представителей смешанной европеоидно-монголоидной туранской расы входят и современные казахи.

По заключению известных советских антропологов В.В.Гинзбурга и Т.А.Трофимовой, развитие смешанного туранского расового типа происходило в довольно поздний исторический период – главным образом в I тыс.н.э74. Однако имеющиеся археологические данные  позволяют утверждать, что процесс межрасового взаимодействия, вполне закономерный для географически контактной между Европой и Азией территории Турана, достаточно активно осуществлялся и в значительно более ранние периоды истории. Останки черепов смешанного расового типа были извлечены специалистами из туранских могильников, относящихся уже к энеолитическому и бронзовому времени.

Начавшаяся в глубокой древности насильственная аккультурация архаичными туранскими скотоводами обитавших близ северо-восточных границ степи тунгусо-маньчжурских лесовиков привела к тому, что эти представители монголоидной расы принимали определенное участие уже в этногенезе скифо-сарматов. Вероятнее всего этим обстоятельством объясняется присутствие незначительной, но вполне заметной для антропологов монголоидной примеси во внешнем облике этих кочевников раннего железного века.

Так, по реконструкции останков юноши-скифа из подкурганного захоронения в Николаевской области и женщины-скифянки из знаменитого кургана Толстая Могила, произведенной украинскими учеными Л.Клочко и П.Корниенко, оба они соответствуют тюркскому антропологическому типу. Подтипу с небольшими монголоидными признаками, характерному для тюркских народов Северного Кавказа, части туркмен, татар, башкир и других современных тюрков: чуть заметной скуластостью, особой формой глаз с характерным «туранским прищепом», при в целом европеоидном расовом типе.

С учетом того, что веками вливавшиеся в состав туранцев на востоке Центральноевразийской степи тунгусо-маньчжуроязычные и монголоязычные  кочевые племена являлись представителями монголоидной расы, процесс постепенного изменения расового облика тюркских кочевников (их части) был неизбежен. Однако отдельные исторические данные свидетельствуют о том, что решающее воздействие на изменение расового типа туранцев оказало не только, а вероятнее всего и не столько вливание в их древнюю европеоидную этническую среду двигавшихся с востока монголоидных номадов.

Наряду с названным, существовал другой, и судя по имеющимся историческим сведениям, гораздо более серьезный источник формирования полиморфизма расовой конституции тюркских кочевников. Этот важнейший источник постепенной «монголизации» внешнего облика части номадов Турана, вследствие крайней недооценки его значения, остался практически незамеченным историками. Но не всеми. Крупнейший санкт-петербургский тюрколог Сергей Кляшторный сумел подметить крайне важную историческую деталь, значение которой, вероятно, превосходит даже самые смелые научные предположения этого эрудированного ученого. По сути, сделанные им замечания указывают на основной источник формирования нового расового облика значительной части тюркских кочевников.

Вот что он пишет в одной из своих работ: «…Женщин и детей упоминают как главную военную добычу, их требовали в качестве контрибуции, их отнимали у подвластных племен, если те поднимали мятеж или задерживали выплату дани. Попав в неволю, женщина тем самым оказывалась в системе хозяйственной деятельности, осуществляемой семьей хозяина. При этом не имело решающего значения, оказывалась ли она в положении одной из жен своего владельца или в положении рабыни-служанки…»75.

Столетиями туранцы совершали регулярные захватнические походы в Китай, который, по меткому определению американского кочевниковеда Анатолия Хазанова, во все времена был для них «большой дойной коровой»8. После каждого из таких походов, ставших для многих поколений туранских скотоводов традиционными, они приводили в степные аулы множество молодых китаянок. Ради этой добычи и затевались походы, а сама названная грабительская практика была обусловлена причиной, на которую правильно указал Кляшторный – практически вся хозяйственная деятельность в кочевом обществе была основана на женском труде.

В старинных китайских хрониках содержится сообщение о том, что только в ходе одного похода «сюнну» (гуннов) в Шэньси (II в. до н.э.), в степи было уведено пятнадцать тысяч девушек и молодых женщин. Исторической информации, подобной вышеприведенной, существует очень много. Так, в «Тан-шу», в рассказе о правлении древнетюркского вождя Чуло-хана говорится о том, что в 619 г. его младший брат «Були-Ше» (Булашы), во-главе 2000 конного отряда «…забрал в городе Бин-чжеу всех женщин и девиц, и ушел…». В том же летописном своде, а также в двух других – «Чжоу-шу» и «Суй-шу», сообщается, что регулярные массовые захваты китаянок осуществлялись в правление известного древнетюркского кагана Хели, который «…ежегодно производил набеги на Китай…»62. Как пишет об этом Л.Гумилев: «…Пленницы из Китая вывозились при удачных походах тысячами…»76.

Обязанности большинства этих женщин не ограничивались выполнением работы в кочевническом хозяйстве. Почти каждая из них входила в качестве наложницы в гарем своего хозяина. Масштабы захвата женщин были столь значительны, что позволяют уверенно говорить о том, что в прошлом едва ли не у каждого кочевника существовал свой более или менее обширный гарем. Данный исторический факт подтверждается десятками сообщений более поздних европейских и восточных современников. Беря во внимание то обстоятельство, что большинство китайских пленниц, попадавших в гарем того или иного кочевника, производили на свет как минимум одного ребенка, становившегося полноправным членом тюркоязычного родового коллектива, масштабы исторического смешения древних туранцев с китайцами впечатляют.

Пленницами степняков становились обитательницы всех смежных с Тураном регионов – представительницы угро-финских, кетских, самодийских, тунгусо-маньчжурских народностей северных притаежных регионов, кореянки Дальнего Востока, иранки и славянки. Но в основной, подавляющей массе ими были молодые китаянки, которые вероятнее всего и сыграли свою главную «тихую» роль в постепенной, но весьма глубокой эволюции расового облика значительной части обитателей Турана.

В многоженстве кочевников Центральноевразийской степи можно увидеть и другую культурно-историческую особенность. Туранские скотоводы, являвшиеся представителями культуры «мужского типа», в своем многоженстве вполне закономерным образом реализовывали биологически присущую мужчинам полигамную природу. Более того, вся древнейшая общность скотоводов Турана предстает в истории в неком едином образе «мужчины-многоженца». Воинственный степняк, уже в неолите начавший свое движение в периферийные регионы континента, в итоге превратился в обладателя огромного евразийского «гарема», став общим «отцом» для абсолютного большинства его обитателей. Своей кровью он породнил многочисленные народы от Японии и Кореи на востоке Евразии до Испании и Британии на ее западе, от Норвегии и Финляндии на севере до Индии и Палестины на юге, тем самым наполнив реальным биологическим и историческим содержанием известный гуманистический лозунг «все люди – братья».

Родоплеменная структура кочевого общества

         Отличительной чертой скотоводческого общества Турана была его родоплеменная организация. Кровнородственный принцип формирования степных коллективов способствовал общности интересов всех его членов. Эта целостность в значительной мере усиливалась военизированным характером степных племен, предполагавшим предельно высокую степень их внутренней сплоченности. Такая форма организации скотоводческого общества Центральноевразийской степи, при всей простоте ее внутренней структуры, обеспечивала гораздо более высокий уровень мобилизации и лояльности его  членов по сравнению с оседло-земледельческими обществами. Вследствие милитаристского характера общества  номадов, каждый скотоводческий род являлся  самостоятельной, организованной  и спаянной железной дисциплиной боевой единицей.

         Права человека в обществе подвижных скотоводов устанавливались на основании родословной. Именно с этим был связан тот  напряженный интерес, который  кочевники всегда проявляли к своей генеалогии и родовым сказаниям. Это был не обычный  естественный интерес к прошлому – он имел вполне серьезный практический смысл. Знатность того или иного кочевника определялась прежде всего именитостью и прославленностью его предков и сородичей. Следовательно, в основе личного статуса того или иного кочевника всегда лежал статус его рода. Этим и было обусловлено чрезвычайно трепетное отношение к своей родословной у всей бывшей евразийской аристократии, едва ли не целиком происходившей от завоевателей, чьей прежней родиной была Центральноевразийская степь.  В течение многих столетий знание своей генеалогии оставалось на континенте исключительной привилегией дворянства.

         Мифопоэтическая традиция  современных тюркских народов возводит названия многочисленных родов и племен внутриконтинентальных скотоводов к именам первопредков. И эта традиция скорее всего соответствует историческим реалиям. В мезолито-неолитическое время, в которое началось формирование ранних скотоводческих родовых коллективов Турана, на смену прежним, первобытным по своей исторической сути животным тотемным предкам пришли вполне конкретные предки-люди. Эти люди считались прародителями тех или иных родовых скотоводческих групп и их имена легли в основу наименования произошедших от них родов. Почитание первопредка и сохранение его имени в качестве названия своего рода являлось характерной особенностью всех исторических поколений скотоводов Турана.

Поэтому любые попытки вывести  наименования степных родов из различных топонимов и гидронимов, связать их с названиями животных или птиц , с какими-либо природными явлениями, предметами, соотнести их с некими бытовыми характеристиками или героическими образами  являются ошибочными. Подобный метод, основанный на весьма грубых натяжках, получил название «символической этимологии». «Символическая этимология», придававшая значение, в частности, схожести этнографических и географических наименований, была распространена в европейской и российской науке еще в XVIII в. Все названия тюркских степных родов, племен и родоплеменных объединений – это имена древних людей, которых мы с полным основанием можем называть «первопредками».  Вопреки бытующим представлениям, относящим время их жизни к средневековью, а  зачастую и к более позднему историческому периоду, многие из них предположительно жили в I–IV тыс. до н.э. и даже, что весьма вероятно, в                                                                                                     неолитическую и мезолитическую эпохи.

         Для столь глубокого удревнения времени жизни  какой-то части «первопредков» современных тюркских родов имеются важные основания. В прошлом исследователи не раз отмечали существование довольно обширных языковых схождений (Д.Макинтош, Ю.Кнорозов, С.Викандер, О.Рериг, М.Арибжанов, А.Каримуллин, Б.Феррарио, Г.Дюмизель), общих антропологических признаков (Ли Хадлстон, М.Левин, Г.Дебец, Н.Диков) и культурно-этнографических черт (У.Лафлин, Г.Добинс, М.Стингл, А.Окладников, А.Золотарев, Л.Шаффер, Ф.Боас) у тюрков и индейцев Великой североамериканской равнины. В частности, у тюрков и индейцев крупного родоплеменного объединения сиу-дакота-хокка77. С движением этих «степных» индейских охотничьих племен на юг было связано возникновение всех древних государств Америки – инков, майа, ацтеков, ольмеков, тольтеков и других.

Эти могучие индейские племена, нередко именуемые родоплеменным объединением воинов и завоевателей, сыграли в истории Америки ту же роль, что и пастушеские и кочевые племена Центральноевразийской степи в истории своего континента. Поэтому не удивительно, что крупнейшей войной, развернувшейся на североамериканских землях против европейских колонизаторов, стала «великая война сиу» 80-х годов XIX в., названная историками «Илиадой Америки». Возглавлял в этой войне «американских ариев» сиу, называвших себя «народом бизонов, некогда владевшим миром», выдающийся индейский поэт и вождь рода Лакота великий воин Ситтинг Бул.

О древнейших этнокультурных связях с населением Турана свидетельствуют не только погребальные курганы Северной Америки или историческая практика возведения этими индейцами величественных пирамидальных сооружений в созданных ими государствах.Так, распространенный у североамериканских индейцев обычай скальпирования поверженных врагов исторически зафиксирован только у трех больших народов – киммерийцев, скифов и гуннов Турана. Римский автор I в. до н.э. Помпей Трог сообщает о том, что киммерийцы вывешивали скальпы убитых ими врагов на груди своей лошади24.

Скифы, по описанию Геродота, «… Кожу с головы сдирают следующим образом: на голове делают надрез около ушей, затем хватают за волосы и вытряхивают голову из кожи. Потом кожу очищают от мяса бычьим ребром и мнут ее руками. Выделанной кожей скифский воин пользуется как полотенцем для рук, привязывая к уздечке своего коня и гордо щеголяет ею. У кого больше всего таких кожаных полотенец, тот считается самым доблестным мужем…»25. Известный русский историк Д.Иловайский, опираясь на сообщение Аполинария Сидония (VI в.), пишет то же самое и о гуннах: «…У гуннов самым привлекательным мужчиной был тот, кто убил наибольшее количество неприятелей и кто мог обвешать шею и грудь своего коня пучками волос с кожею, содранною с неприятельских черепов…»78. Помимо всего, это сообщение еще раз прямо свидетельствует об этнокультурном единстве тюркоязычных гуннов со скифами и киммерийцами.

Однако существует и другой важнейший показатель этноисторической близости североамериканских индейцев к тюркам, остающийся без внимания исследователей. Это значительные схождения в родоплеменном составе данных  народов. Единственным разумным объяснением данных схождений может служить лишь древнейшее родство их племен. Наиболее вероятным временем перехода предков этих индейцев по «Чукотскому мосту» из Азии в Америку является мезолитическая эпоха (ХI-VII тыс.до н.э.). Это было время  отступления и полного таяния ледников, до этого покрывавших весь север Евразии. Именно в мезолите началось активное заселение людьми освободившейся от льда северной части континента, что однажды  позволило им достигнуть Чукотского полуострова. Современные ученые допускают, что последние из этих миграций в Америку могли происходить в VII тысячелетии до новой эры.

И тому существуют важные подтверждения. Если первые  переселенцы на американский континент, заселившие его около 20-25 тысяч лет тому назад, в основном являлись монголоидами, то их последняя волна, пришедшая из Евразии уже в послеледниковый период, была представлена людьми европеоидной расы. Так, на территории Северной Америки был найден череп европеоида («человек из Кенуика»), отнесенный антропологами к началу  VII тыс.до н.э. Весьма любопытными оказались и результаты недавних научных экспериментов американских ученых. Для проведения генетических исследований они составили группу из четырех человек, в которую вошли представитель коренного населения США – североамериканский индеец, афроамериканец, а так же американцы южнокитайского и греческого происхождения. Общая генетическая линия обнаружилась только у индейца и гречанки. Как показали исследования, их общий предок когда-то жил в Южной Сибири или на территории Древнего Казахстана. Историкам известно, что географически близкая к западному региону Центральноевразийской степи Греция, в течение целого ряда тысячелетий была традиционной территорией оседания завоевателей из степного Турана – от ахейских и дорийских скотоводов  II тыс. до н.э. до печенежских и половецких кочевников начала II тыс.н.э.

         Исследование показало, что имена «первопредков», живших в древности, были намного короче позднее возникших на их основе родоплеменных наименований. От первичного рода, носившего имя самого «первопредка», происходило отпочкование новых родов, название каждого из которых удлинялось дополнительным аффиксом, прикрепленным к имени «первопредка». Этот аффикс подразумевал происхождение от данного предкового рода, означая «род», «родственный» или «принадлежащий к роду». К примеру, от предкового рода  Бар когда-то отпочковался род Барса ( Барша) – «принадлежащий к роду Бар». Сегодня он представлен родами Борши и Берши (каз.пл. Аргын), Борша ( каз. пл. Суан). От рода Барша, в свою очередь, отпочковался другой род – Барсакан (Баршакин). В данном случае вновь прикрепленный аффикс «кан» («кин» )  означает «род» или  «родственный», – то есть родственный роду Барса (Барша): др. тюрк.кin (кин) и англ. кin (кин) – «род», «родственный»/др. тюрк. кinim (киним) – «мои  родные». Данное наименование принадлежит роду, из которого  произошел Чингис-хан («Борджигин») и современному узбекскому роду Бурджиген.

     У современных тюркских народов существуют десятки различных обозначений рода. В древности таких обозначений существовало еще больше: ар, ман, мат, рат, лан, сан, шан, кар, кара, бой, бай, кат, гет, кал, кол, пан, сак и другие. Именно они и прикреплялись в процессе отпочкований к наименованиям предковых родов. Поэтому в родоплеменном составе нынешних тюркских народов параллельно с наиболее архаичными предковыми родовыми названиями (каз. Таз, Тай, Шан, Ман и др.) существуют названия, отягощенные неоднократным прикреплением дополнительных аффиксов. Таким, к примеру, является название современного азербайджанского народа: Ас-Асар-Асарбай-Асарбайшан (Азербайджан).

     Вполне очевидно, что древние наименования подвижных скотоводческих племен Турана, оставивших следы своего пребывания в самых разных регионах континента, не исчезли во времени. К выводу о древнейшем происхождении родов и племен, входящих в состав современных тюркских народов, пришел и российский исследователь А.М.Сагалаев, который пишет: «…Строительным материалом для каганатов, ханств и империй служили все те же тюркские роды, пронесшие свои имена сквозь столетия, несмотря на многочисленные перипетии истории…»79. Названия авестийских ариев (Ара) и туров (Тур) унаследовали алтайский род Ара и башкирский Тур, шумеров – рода Шымыр казахских племен Дулат и Бозгул, касситов Древнего Востока ( Каси), создателей Кушанской империи (Куши) и древневенгерского Кеси – казахское и туркменское племена с одинаковым названием  Кожа.

Имя основателей шанского Китая носит род Шан казахских аргынов, гарамантов Древнего Египта – рода Караменде (Кара — Манды) казахских племен Найман, Аргын, Конрат и Суан, создателей древнейшего восточного государства Элам – крупное родоплеменное объединение западных казахов Алим (Алам). Наименование массагетов (Масакет) принадлежит башкирскому роду Масакут, киммерийцев и германцев «камаров» – роду казахских найманов Кумар, «германцев» маркоманнов – казахскому роду Маркаман из племени Жаппас, крупнейшего восточноевропейского объединения сарматов Языг – роду Ясык казахского племени Найман и западноказахскому племени Ысык (Исык). Историческими наследниками правящего рода гуннов Ультизур (Алтасар), к которому принадлежал их великий вождь Аттила, сегодня выступают казахские рода Ельтизер в составе найманов, Ильтизар среди кереев и Алтысарт в племени Жагалбайлы.

Можно привести еще десятки и десятки примеров такой преемственности, свидетельствующей о том, что уникальный исторический консерватизм культуры центральноевразийских скотоводов способствовал сохранению большинства наименований, а значит и самих носящих их родов в обширной родоплеменной номенклатуре современных тюркских народов. Это говорит о поразительной исторической сверхпрочности древней родоплеменной организации скотоводческого общества Турана. Прочность данной традиции такова, что даже в современном Казахстане XXI века, стремящемся войти в «тридцатку» наиболее развитых стран мира, родоплеменные приоритеты его граждан зачастую продолжают доминировать над общенациональными.

          Как  пишет крупнейший российский этнограф-тюрколог ХIХ века Н.Я. Аристов: «… Роды могли входить в различные союзы целиком или частями, но должны были твердо сохранять свои искони имена. И в самом деле, как увидим, родовые имена, записанные многие века тому назад китайскими историками, конечно, вследствие политического значения носивших их родов, сохраняются частью и поныне…»80.

Причины военной экспансии туранцев

В течение многих тысячелетий происходили массовые миграции древнего населения из Центральноевразийской степи, нередко характеризуемые в современной историографии как волнообразный процесс движения туранских скотоводов в разные стороны континента. В одних случаях мотивом для них становилось существенное изменение климата, выдвигавшее перед степняками непростую дилемму – уход за пределы региона или кардинальное изменение привычных форм хозяйственного уклада и всего образа жизни.

Но основной причиной миграционной активности туранцев являлось периодическое вытеснение из Центральноевразийской степи одних скотоводческих племен и целых родоплеменных объединений другими туранскими племенами. Существование самих внутриконтинентальных подвижных скотоводческих групп уже в исторический период, предшествовавший эпохе бронзы, уверенно подтверждается их дальними миграциями за пределы Турана, засвидетельствованными в IV – III тыс. до н.э. Большинство из них, хотя и по вполне понятным причинам не было зафиксировано в письменных источниках, очень четко прослеживается археологически.

Активная борьба между племенами Турана развернулась еще на докочевническом этапе его истории. Военное противостояние степных племен было отмечено уже в поздненеолитическую, энеолитическую и бронзовую эпохи. Об этом свидетельствует многообразие различных видов вооружения, производимого в названные эпохи древними туранцами, изобретение ими боевой колесницы, строительство в степях хорошо укрепленных крепостных поселений, большинство из которых, по данным археологии, были разрушены и сожжены в ходе боевых действий.

Причины, по которым на пространстве внутриконтинентальных степей тысячелетиями не утихали межплеменные военные конфликты, имели экономическую основу. Экстенсивный характер скотоводства позволял ему развиваться только вширь, за счет использования новых пастбищных площадей. Но все пригодные для скотоводства земли в степи были давно освоены и свободных пастбищ на всем ее гигантском пространстве практически не существовало. Это препятствовало, как росту поголовья скота, так и дальнейшему увеличению численности степного населения.

Но время от времени, с определенной периодичностью в степи происходило, как чрезмерное увеличение количества скота, так и численности населявших ее людей. Причем и то и другое имело место, как было отмечено, в условиях ограниченной, имевшей свои естественные пределы емкости данной экологической зоны. Отдельные историки, отметившие существование этого явления, усматривают главные причины резкого увеличения степного населения и общего поголовья скота в неких происходивших в степи «демографических взрывах» и в «стечениях целого ряда благоприятных обстоятельств», способствовавших «чрезвычайным приростам скота»8.

Однако настоящие причины периодически возникавшей в течение всей истории перенаселенности Турана и непомерного увеличения пасущегося на его территории стада видятся в ином. Необходимо выделить три основных источника рассматриваемого явления. Во-первых, никак не связанный с отдельными демографическими взрывами, а носивший постоянный характер очень высокий прирост населения в степях был обусловлен самой спецификой хозяйственной деятельности обитателей Турана. Высокому демографическому росту естественным образом способствовали значительно более эффективная, чем земледельческая, скотоводческая экономика туранцев и связанные с ней особенности их питания. Как пишет академик И.М.Дьяконов: «…Там, где широко используется мясная и молочная пища, резко понижается детская смертность, начинается рост населения…»81.

Другой важнейшей основой, обеспечивавшей стабильно сверхвысокие темпы прироста населения на пространстве Турана, являлось многоженство его скотоводов. И чем более высоким был общественный статус степного туранца, тем многочисленнее был его гарем. Как пишет о тюрках Золотой Орды живший среди них европейский монах и путешественник XIII в. Плано Карпини: «Жен же каждый имеет столько, сколько может содержать; иной сто, иной пятьдесят; иной десять, иной больше, иной меньше…». Большие гаремы, состоявшие в основном из плененных калмычек и ногаек, еще в XVIII – начале XIX вв. имели казахские ханы и многие батыры. Известный русский этнограф академик И.И.(Иоганн Готлиб)Георги, посетивший в 1771 г. аул казахского хана Нурали, сообщил, что у последнего от четырех жен и восьми наложниц имеется семьдесят пять детей, из коих сорок – сыновья82. Прославленный казахский хан Аблай имел семьдесят одного сына. С учетом этих данных уже не кажутся преувеличенными сообщения раннесредневековых европейских авторов о двухстах сыновьях вождя гуннов Аттилы.

И наконец, третьей основной причиной периодически возникавшей ситуации с перенаселенностью степи являлось вовлечение туранцами в занятие подвижным скотоводством иноэтничного населения смежных со степью северных лесных (лесостепных) регионов. Столетиями и даже тысячелетиями в Центральноевразийской степи, и особенно на ее востоке, происходило своеобразное «круговое» историческое движение. Племена туранцев, вытесненные в результате военного противостояния с другими племенами в северную лесостепную полосу, завоевывали и принуждали к занятию подвижным скотоводством местных «лесовиков».

Впоследствии их потомки, уже во главе обширных иноэтничных кочевых родоплеменных союзов возвращались в когда-то покинутую предками степь. Появление в степи очередного иноэтничного родоплеменного объединения каждый раз вело к существенной подвижке племен на всем пространстве Турана и оборачивалось «выдавливанием» из него новой массы местных скотоводов. Большинство же представителей пришедших в степь иноэтничных кочевых коллективов в дальнейшем целиком растворялось в доминирующей тюркской среде, превращаясь в обычных тюркоязычных номадов.

«… У нас ведутся постоянные войны, мы или сами нападаем на других, или выдерживаем нападение, или вступаем в схватки из-за пастбищ и добычи…», – сообщил скиф Токсар беседовавшему с ним греческому философу и ритору Мнесиппу21. Согласно исторически верному замечанию немецкого ученого А.фон Швейгер-Лерхенфельда: «…Первой причиной первобытного передвижения пастушеских народов средней Азии был недостаток в пастбищных пространствах…»83. Почти не прекращавшаяся тысячелетиями межплеменная борьба за свое «жизненное пространство», а проще говоря, за необходимые каждому отдельному и численно растущему племени пастбищные территории, вела к образованию мощных противоборствующих военно-племенных союзов. Столкновения между последними приводили к неизбежному и окончательному уходу части побежденных племен из Центральноевразийской степи. Историческая же роль в развитии мировой цивилизации «изгнанников из Скифии», приходивших на другие земли континента в качестве завоевателей, вполне очевидна.

Исторические источники и литература:

1Материалисты Древней Греции. М.,1955

2Философская энциклопедия, т.2. М.,1962

3Гегель Г.В.Ф. Сочинения, т.1. М.-Л.,1929

4Ян Хин-шун. Древнекитайский философ Лао-цзы и его учение. М.-Л., 1950

5Берталанфи Л. Общая теория систем – критический обзор. М.,1969

6Энгельс, Фридрих. Происхождение семьи, частной собственности и государства. М.,1976

7Вебер А. История культуры как социология культуры. Лейден,1935

8Хазанов А.М. Кочевники и внешний мир. Алматы,2002

9Го юй (Речи царств). М.,1987

10Мак-Нил У. Восхождение Запада. История человеческого сообщества. Москва – Киев,2003

11Карл Ясперс. Смысл и назначение истории. М.,1994

12О.О. Сулейменов. Аз и Я. Алма-Ата,1975

13Хэлфорд Джордж Макиндер. Географическая ось истории [электрон.книга]

14Дроздов Ю.Н. Тюркскоязычный период европейской истории. Москва – Ярославль,2011

15Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. М.,1993

16Гердер И.Г. Идеи к философии истории человечества. М.,1997

17Тойнби А.Дж. Постижение истории. Сборник,2001/Рашковский Е. Преодоление европоцентризма в трудах А.Тойнби. Народы Азии и Африки.1973, №2

18Григорьев В.В. О скифском народе саках. СПб.,1871

19Рузбехани-Мехман-наме-и-Бухари. История Казахстана. Алма-Ата, 1992

20История древнего мира. М.,1982

21Великая Степь в античных и византийских источниках. Сборник материалов. Составление и редакция А.Н.Гаркавца. Алматы,2005

22Б.Каракулов. О своеобразии традиционной музыки казахов. Сборник Кочевники. Эстетика. Алматы,1993

23Аркаим. Исследования. Поиски. Открытия. Челябинск,1995

24Юстин. Эпитома сочинения Помпея Трога. ВДИ.1955, №1

25Геродот. История в девяти книгах. М.,1972

26Семенов Ю. Как возникло человечество. М.,1966

27Трубецкой Н. Наследие Чингисхана. М.,2007

28Плано Карпини и Гильом де Рубрук. Путешествие в Евразийские степи. Алматы,2003

29Р.М.Асадов. Арабские источники о тюрках в раннем средневековье. В книге Мизиева И.М. История рядом. Нальчик,1990

30Симоненко А.В. Сарматские всадники Северного Причерноморья. СПб.,2010

31Жан-Поль Ру. Чингисхан и империя монголов. М.,2005

32Штернберг Л. Первобытная религия в свете этнографии. Л.,1936

33Бойс М. Зороастризм: верования и обычаи. М.,1987

34Авеста в русских переводах (1861-1996). СПб.,1998

35Махамбет. Стихи. Перевод с казахского Арона Атабека. Алматы, 2002

36Гумилев Л. Хунну. Средняя Азия в древние времена. М.,1960

37Махабхарата. Л.,1976

38Кондыбай С. Казахская степь и германские боги. Алматы,2006

39Ф.Кардини. Истоки средневекового рыцарства. М.,1987

40Д.Т.Мадигожин. Богатырская сверхцивилизация [электрон.книга]

41Щербак А.М. Огуз-наме. Мухаббат-наме. М.,1959

42Тойнби А. Исследование истории. Лондон-Нью-Йорк-Торонто,1946 (на англ.яз.)

43Ратцель Ф. Земля и жизнь. Сравнительное земледелие, т2. СПб., 1896

44Сальников К.В. Очерки древней истории Южного Урала. М.,1967

45С.С.Черников. Восточный Казахстан в эпоху бронзы. М.,1960

46Маргулан А.Х., Акишев К.А., Кадырбаев М.К., Оразбаев А.М. Древняя культура Центрального Казахстана. Алма-Ата,1966

47Е.Блоше. Каталог тюркских рукописей. Париж,1936 (на фр.яз.)

48Малов С.Е. Древние и новые тюркские языки. Известия АН СССР т.XI, вып.2, 1952

49Марр Н.Я. Избранные работы, т.4. М.,1937

50Бернштам А.Н. Происхождение турок/Проблема истории докапиталистического общества. 1935, №5-6

51Паркер Э.Х. Тысяча лет из истории Татар. Казань,2003

52Пьянков И.В. Массагеты Геродота/Вестник древней истории, №2, 1975

53Еремеев Д. Этногенез турок. М.,1970

54Бернштам А.Н. Очерк истории гуннов. Ленинград, 1951

55Мизиев И.М. История рядом. Нальчик,1990

56Сарианиди В. Рецензия на первый номер «Археологической жизни». Советская археология. 1971, №3

57Абаев В.И. Скифский язык. Осетинский язык и фольклор, т.1. М.-Л., 1949

58Закиев М. Татары. Проблемы истории и языка. Казань,1995

59Попов А.И. Названия народов СССР. Введение в этнонимику. Л.,1973

60Гасанов З. Царские скифы. Этноязыковая идентификация «царских скифов» и древних огузов. Нью-Йорк,2002

61Ю.Д.Петухов, Н.И.Васильева, Евразийская империя скифов. М.,2007

62Бичурин Н.Я. Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Алматы,1998

63Арсланова Ф.Х. Новые материалы VIIVI веков до н.э. из Восточного Казахстана. Советская археология,1971, №1

64В.И.Ильинская, В.А.Тереножкин. Скифия VIIIV вв. до н.э. Киев,1983

65Акчокраклы Л. Татарские тамги в Крыму. Симферополь,1927; Аристов Н.А. Опыт выяснения этимологического состава киргиз-казаков. Живая старина. СПб., 1896; Драчук В.С. Системы знаков Северного Причерноморья. Киев, 1975; Ольховский В.С., Яценко С.А. О знаках-тамгах из святилища Байте III на Устюрте. М.,2000; Досанов Т.С. Тайна руники. Алматы,2009 и др.

66Турсунов Е.Д. Происхождение носителей казахского фольклора. Алматы, 2004

67Брей У., Трамп Д. Археологический словарь. М.,1990

68Мэллори Дж.П. Индоевропейская прародика. ВДИ, №1, 1997

69Мейе А. Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков. М.-Л.,1938

70Макс Фасмер. Этимологический состав русского языка. М.,1973

71Дерфер Г. Тюркские и монгольские элементы в новоперсидском.

72Иоханн Ире. Шведско-готский лексикон (словарь). Стокгольм,1769 (на швед.яз.)

73Исмагулов О. Население Казахстана от эпохи бронзы до современности. Алма-Ата,1970

74Гинзбург В.В., Трофимова Т.А. Палеоантропология Средней Азии. М., 1972

75С.Г.Кляшторный, Т.И.Султанов. Казахстан. Летопись трех тысячелетий. Алма-Ата,1992

76Л.Н.Гумилев. Древние тюрки. М.,1993

77Ахметов А.К. Алтайское происхождение американских индейцев. Алматы,2008

78Иловайский Д. Разыскания о начале Руси. Вместо введения в русскую историю. М.,1882

79Сагалаев А.М., Октябрьская И.В. Традиционное мировоззрение тюрков Южной Сибири. Новосибирск,1990

80Аристов Н.А. Заметки об этническом составе тюркских племен и народностей и сведения об их численности. Живая старина. СПб., 1896

81Наука и жизнь. 1989, №9

82Георги И.Г. Описание всех обитающих в Российском государстве народов… СПб.,1799

83Швейгер-Лерхенфельд А. История культуры. Расцвет и увядание в жизни народов. СПб.,1906

84В.П.Алексеев. Бронзовый и железный век Сибири. Сборник. Новосибирск,1974

85Васильев Л.С. Проблемы генезиса китайского государства. М., 1983.  

Поделиться:


Добавить комментарий

Войти через:



Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *